Расстоянья нет

© Сергей Пименов, 2025

ISBN 978-5-0068-8492-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Накануне

«Простите!..» «Простите!..» «Ой!..» «Пардон!..» «Извиняюсь!..» – раздавалось в тоннеле подземки: Добров мчался спринтером, неловко маневрируя. Ничто не могло его остановить, а шлейфом за ним люди роняли сумки, восклицали от возмущения, поправляли одежду и прически. Не многие успевали увернуться от разгоряченного тела. Олег Добров, спокойный и уравновешенный в быту молодой человек, несся через толпу напролом, и летящие вслед проклятья только придавали ему ускорения. Какой-то увесистый, но неопознанный затылком объект – предположительно яблоко или огурец – посланный одним из потерпевших, достал-таки бегуна – хоть кто-то получил порцию удовлетворения. Градом на мрамор сыпался картофель из задетой авоськи, но, обычно вежливый, Добров даже не подумал притормозить – всего десять минут оставалось до отправления его поезда! А еще нужно проехать две станции метро, одолеть эскалатор на поверхность, пробежать вокзальную площадь и здание вокзала. Да и… шут бы с этим поездом, если бы не обстоятельства, заставившие Олега превратиться в раскаленный астероид, разрезающий людскую массу.

Опустевший перрон встречал взмокшего пассажира финишной прямой. Поезд еще не двинулся с места… Успел!

Две проводницы, каждая по-своему, отреагировали на опаздывающего:

– Ваш вагон? – спросила одна со ступеней тамбура. – Давайте, поднимайтесь скорее, отправляемся.

– Билет! Побыстрее, пассажир! – противно прозвенела другая.

– Да – да, сейчас, пожалуйста. Вот. – Добров протянул трясущимися руками билеты вместе с уже использованными железнодорожными билетами, трамвайным проездным и билетами в баню.

– Пассажир, я не виновата, что вы не успеваете ничего! Билет давайте быстрее, я не принимаю макулатуру! Сейчас останетесь, будете налаживать, как хотите, свои проблемы!

– Да вот же, девушка, вот. Ну, припозднился малька, но я же не преступник какой, я пассажир, как и все, между прочим! И это мой поезд! – через слово схватывая воздух вынутым из воды окунем оправдывался Олег.

– Поднимайтесь, поднимайтесь! – торопила первая. – А то, правда, останетесь. Какое у него место, Маш?!

– Э! Куда? Стойте! Паспорт предъявляйте, не забываем! Давайте, пассажир, доставайте быстрее. Приготовить надо было, раз опаздываете.

– А, да, конечно, извините. Сейчас… Ща – ща… – шаря в сумке, Олег вспоминал, точно ли – в сумке – лежал паспорт… Несколько суматошных движений по карманам, опять в сумку, по карманам сумки, еще по карманам брюк и пиджака… «Капец!» – подумал Добров: промелькнула горькая догадка, что паспорт мог выпасть в переходе или на эскалаторе.

– Ну, что, товарищ? Похоже, это все же не ваш поезд? – язвительно заключила вторая проводница. – Закрываем вагон! Отойдите! Без паспорта ехайте на такси. До свидания!

– Обратитесь к начальнику вокзала! И в милицию обратитесь! Если недавно потеряли, наверняка найдется! – пыталась смягчить ситуацию первая проводница.

И темные, угрюмо-зеленые вагоны медленно поплыли прочь, оставляя невезучего на таком же безнадежно-зеленом вокзале.

Ноги подкашивались от усталости, шаткой походкой Добров побрел в сторону метро, вспоминая происходящее днем…

В импровизированной комнате отдыха, на антресоли помещения одного из московских автосервисов расслаблялись приятными воспоминаниями и бутылкой какого-то подарочного виски старые друзья: Быковский, волею судьбы обитающий в мастерской своего знакомого, некогда наобещавшего ему золотые горы, и Добров, неожиданно нагрянувший гость, пребывающий в Москве в качестве связного между своими родственниками.

Александр Быковский был несказанно рад встрече. В процессе измерения высоты золотых гор, обещанных ему работодателем, он подрастерял былой энтузиазм и теперь, уже, трудился в поте лица, как бы, по инерции. Приходили заказчики, несли какие-никакие деньги и свои оригинальные пожелания, тешившие самолюбие незаурядного профессионала своего дела. Кто-то просил устроить в салоне авто телевизор; кому-то было нужно, чтобы в автомобиле его пассии фиксировалось на аудио и видео все происходящее внутри; а кто-то хотел, чтобы его «Бэха» подсвечивала дорогу под кузовом – «Не могу терпеть темных углов, – говорит! – Все должно гореть! – Теперь летает по Москве как НЛО!» – смеялся Быковский. Добров улыбнулся, вспомнив момент их сегодняшней встречи: Александр вышел к нему в образе шахтера; белки глаз светились на физиономии, цвета газовой сажи. «У меня тут эксперимент, – объяснял он, – чел один желает иметь кнопку на панели, чтобы отвечать на бибикание сзади своего Хаммера пердящим сигналом с дымовой завесой! А? Каково?! Не соскучишься!»

Выпитый виски сделал свое черное дело – ощущение времени стерлось напрочь. Олег, конечно, помнил о том, что завтра они с Настей подают заявление в ЗАГС, но помнил, уже, как-то «в принципе», а не в связи с действительностью. Когда же опьяненное сознание подтолкнуло его позвонить Насте, то отрезвил его только обиженный и строгий голос любимой в трубке, обеспокоенной организованным не ко времени весельем. Быковский же, охмелевший не в меньшей степени, не нашел более подходящей шутки, чем выговорить в сторону микрофона задорным голосом: «Не боись, Настюха! Вот только девчонок проводим, и – на вокзал!»

Олег безуспешно пытался дозвониться вновь и вновь: шутка товарища удалась…

– До!.. Мы должны спеть!.. – объявил Быковский и душевно затянул «Мишель» легендарного Битлз.

– Бы!.. – после двух с половиной этажей выложенного мата Добров проговорил напоследок: – Оскара за эту шутку я тебе потом выдам. Все! Будь здоров.

Время стерло из памяти причину, по которой школьные друзья стали называть друг друга, используя только две первые буквы фамилии. А может, и не было никакой причины; чего не выкинешь в пятнадцать лет от избытка нигилизма и в стремлении к оригинальности. «До», «Бы», «Зу», «Ко», «Ю» – нелепые клички! Но, сколько школьных историй, сколько подростковых приключений таится за этими обрывками слов! Раскиданные по свету, их обладатели находят теперь приключения по-взрослому, но среди должностей, званий, регалий и профессий одними из первых всегда будут: До, Бы, Зу, Ко, Ю… И вот, один из них, находясь на пороге нового приключения, стоял возле кабинки вахтера у турникета метро и смотрел на свой паспорт, мило улыбающийся ему через стекло – какой-то добрый человек поступил по совести, присвоив себе только кожаную обложку. «Где же этот… вахтер?» – думал Добров, нервно барабаня пальцами по стойке.

Ну, сколько можно ждать? Не выдержав, Олег по-хозяйски отстегнул карабин с цепочкой, открыл дверцу в кабинку и потянулся за паспортом.

…Вот тебе и вахтер, выросший как из под земли, и товарищ милиционер в придачу. Найдя портрет в паспорте не очень похожим на стоящего перед ним растрепанного субъекта, а объяснения его невразумительными, милиционер с сотоварищами пригласил Доброва посетить местный изолятор временного содержания – поразмыслить о жизни и судьбе, пока они будут заниматься выяснением его подозрительной личности. В комнате с клеткой не было света, освещала бытие лишь открытая дверь в коридор. В клетке можно было разглядеть длинную лавку; было сыро и странно пахло. Присев, Олег понял – «покрашено». «И здесь шутники» – прошептал Добров, отлипая от лавки.

Не прошло и часа, как, благодаря оперативной работе сержантов, личность Доброва была идентифицирована.

– Ну, ничего так, сержант! – сказал Олег, кивая в сторону покрашенной скамейки.

– Че?

– Я про вашу комнату смеха. – Добров показал следы краски на брюках.

– Эмульсионка… – буркнул капрал. – Отстирается…

Знакомство с пресловутым «обезьянником» исключило попытку уехать домой последним поездом. Оставался один вариант прибыть по назначению с опозданием не на сутки, а всего на несколько часов – перекладными на электричках, с пересадкой в Можайске и четырехчасовым перекуром в Вязьме. Так длинный неудачный день перетек в длинную, не самую лучшую ночь.

День следующий

Ссоры бывали и раньше, но сегодня…

Еще валялись под ногами осколки вдребезги разбитой о стену электробритвы, но все в этой жизни было уже по-другому, как после ядерного взрыва. В бесконечном замедленном повторе проплывали перед глазами последние минуты их расставания; непрестанно ломились в голову, словно копытами в дверь, жестокие слова, сказанные друг другу. Нет, это была не ссора, – это крах долгих, нежных отношений, равносильный ранению в сердце. Даже физически Добров ощущал себя лишь наполовину, …на меньшую. По крайней мере, так казалось не очень удачливому, хотя, наверное, весьма талантливому художнику тем запоминающимся сентябрьским днем…

Через пару часов после ухода Насти Олег почувствовал, что еще немного, и пребывание в теперешнем состоянии может перекрыть ему кислород. Остатки инстинктов оторвали его от дверного косяка опустевшей комнаты, пропихнули в темный коридор и направили куда-то на относительно свежий городской воздух.

Город с пониманием склонял тополя вдоль его бесцельного следования. Почти не ощущая своего тела, Добров продвигался по улице Крупской, по улице Исаковского, дальше – по Коммунистической; проходя по Большой Советской он почувствовал небольшое облегчение в ногах – тротуар шел на спуск – только и всего. Ноги понесли быстрее… Налево – на Козлова; спуск круче; бегом, еще быстрее… Спуск закончился, началась дорога вверх… Тяжело… Но никаких чувств, никаких желаний, разве что: найти вырванное сердце… Но это невозможно…

– Добров, блин! – обратился он к своему отражению в телефонной будке. – Что ж ты, как чмо какое-то сопливое!

Наконец, преодолен крутой подъем, и вместе с тем затеплился маленький огонек тоски с оттенком надежды в глубине души. Примерно так заводят вручную заглохший двигатель. Это уже кое-что! Это уже жизнь…

Медленно пробрел он мимо арки Анна Зачатьевского монастыря…

– Так не годится, Добров. Хотя… Ты же человек, а не бездушная скотина… Все нормально… Да, наверное, так и должно быть. Есть любовь – все в порядке, нет любви – нет ни хрена,.. и все к черту! Теперь главное пережить этот момент – между «всем» и «ничем» … Все нормально, все нормально…

Мысли путались, но, слава богу, они начинали пробиваться на свет, и Добров словно выкарабкивался из краткосрочной комы.

Продвигаясь на полном автопилоте, пытаясь оправдывать собственное бессилие, Добров оказался возле стен учреждения, недавно выдавшего ему диплом преподавателя черчения, рисования и труда. Наконец, несчастный оторвал взгляд от асфальта. Университет по-отечески нависал красивым готическим фасадом, готовый принять и утешить в своих рекреациях…

Они стояли и смотрели друг на друга молча. Первый подал голос университет: открыв окно на втором этаже, он выплеснул из аудитории порцию студенческого смеха, хлопнул фрамугой на третьем, из-за угла со стороны столярных мастерских мажорно завизжал циркуляркой. Олег любил иногда подняться и побродить по этажу ХУДГРАФа1, осмотреть выставки и обмолвиться несколькими словами с кем-нибудь из старых знакомых. Теперь же ему ничего этого не хотелось, и он просто побрел вокруг родных пенатов и, неизвестно, сколько кругов намотал бы, но случилось—таки «нечто» во спасение человека, идущего «никуда».

Право же, не существует лучшего средства от депрессии, чем встреча с хорошим старым другом. При этом друг должен быть настоящим, а встреча, желательно, случайной. Иногда такие встречи проходят без эксцессов и заканчиваются чем-нибудь хорошим.

Увидев Андрея Зубина, другого своего одноклассника, выпускника МГУ, в настоящий момент преподающего в данном университете на физмате, Добров узнал того со спины по фирменной прическе молодого африканского льва. Шевелюра его не стала меньше, и манеры поведения не изменились со школьной поры. Удивительно, до чего люди, увлеченные точными науками способны сохранять свои самые нелепые привычки в течение всей жизни!

Изнывающим от жажды путником Сахары, художник устремился к своему другу – математику как к источнику влаги и прохлады. Сделав несколько шагов, он приостановился, обратив внимание на странное поведение Зубина. Со стороны казалось, что Андрей совершает разученные движения доисторического охотника, имитирующего сцену выслеживания антилопы. На полусогнутых ногах тот продолжал крутиться на месте, как бы прислушиваясь к шорохам дикого леса, а в руках, что не мало важно для случайного прохожего, Андрей держал не что иное, как увесистый металлический лом. Вряд ли лом мог заменить копье дикаря, да и зрителями спектакль не был окружен… Недоумение Доброва усиливалось. Только когда Зубин упал на четвереньки, приложив голову ухом к земле, беспокойство преодолело осторожность, и Олег решился приблизиться.

Предусмотрительно не упуская из внимания нешуточное орудие, Добров присел позади товарища и начал осторожно:

– Привет, Зу! Что говорит земля?

Халат с инвентарным номером на спине резко повернулся, предъявляя удивленную физиономию.

– А! До! Привет!

К великому облегчению, друг расплылся в радостной мине. Вскочив на ноги, он снова превратился во всегда доброго и веселого Зубина.

– Как жизнь, До!? – По задорному настроению было видно, что с ним, в целом, все в порядке и он, видимо, не прочь поделиться чем-то, явно, приятным. Знакомым жестом он уже судорожно почесывал затылок, готовый выкрикнуть что-то вроде «Эврика!» – Ах, да! Говорят, ты женишься?

– Давненько не виделись, Зу! Рад тебя видеть. – Добров сомневался, стоит ли омрачать настроение товарища своими проблемами… И в общем-то, совсем не хотелось ничего рассказывать, наоборот, – побыть бы в компании приятеля тихим, молчаливым слушателем. А, впрочем, пропустить бы по стаканчику! И раскроются чакры откровения…

– Как тебе сказать… – продолжал он, – люди зря не скажут, но, давай, потом расскажу. Ну, а ты… Ты чего тут топчешься?

– Понимаешь, в чем дело, До, – лучезарная улыбка не спадала с лица математика, – тут такое дело… такое дело, что… Короче, даже, не знаю, с чего начать…

– Зу, ты еще встречаешься со своей… как ее там…

– Медсестрой, что ли? Не. Предала! Кинула, не понимая, чего, дура, теряет!

– Так тебя теперь никто не снабжает священным напитком?

– Ну, да… Хотя пару пузырьков чистого медицинского еще осталось. Но! Если тебе нужно взбодриться, – Андрей обнял товарища одной рукой за плечо, а другую как врач положил на грудь «больному», – то я могу тебе в этом помочь без всякого алкоголя!

– Предлагаешь этнический танец с ломом? – пытался шутить Добров.

– Да, не бойся ты… Но, дорогой товарищ, я наблюдаю на твоем лице следы какого-то конфуза. Не хочешь – не говори. Ладно. Не суть. Да-да, товарищ, не суть, ибо суть, дорогой мой, совсем в другом. – Зубин старался собраться с мыслями, которые не давали ему покоя. Мысли эти, очевидно, не предусматривали никакого злодейства, несмотря на атрибуты и, ткнув пальцем в небо, тот продолжил:

– До, пять секунд! Сейчас пойдем, только кое-что надо завершить. Найти надо. Ну-ка! – при этом он опять рухнул на четвереньки, прилип ухом к земле и поднял руку, призывая к тишине.

– Должно быть, …примерно, здесь. – Быстро поднявшись, Зубин схватил лом и мощно всадил его в земную твердь. – Ага! Ну-ка! – И снова мощный удар. Еще несколько «Ага!», «Ну- ка!», «Блин!», «Должно быть тут!» сопроводили серию таких же ударов.

– Стесняюсь спросить, Зу, могу ли я чем помочь?

– Давай, – не раздумывая согласился Зубин, – коли вот тут. – И очертил ногой на траве круг в пару лаптей диаметром. – Попробуй несколько раз в одно место, там должна быть пустота. Не бойся, мы все делаем правильно!

Олег взялся за дело без особого энтузиазма.

– Ну, Зу, уповаю на твою порядочность. Значит, говоришь, пустота? Пустота – это хорошо! Это да! – приговаривал Добров, – Пустоты сегодня много, чтоб ее!

На третьем ударе в землю лом действительно куда-то провалился…

– Вот она! – выдохнул Добров, чуть не упустив скользнувший вниз лом. – И чего? Ничего в эту дырочку не видать. Давай еще!

– Погоди! – Андрей хотел было еще что-то сказать, но Добров уже занес разящее землю орудие и завершил начатое…

Зубин успел подбежать до того, как почва, провалившись, ушла из под ног обоих. Пустота оказалась глубиной более двух метров, падение же показалось Доброву долгим. В процессе оного он пару раз столкнулся с ломом, успел вспомнить об ушедшей сегодня из его жизни девушке и в итоге втерся носом в ботинок Зубина, находящегося рядом в позе цыпленка табака, частично присыпанного плодородным слоем. Высоко над ними за кроной старого клена светилось удивительной голубизны небо… Нужно было оказаться вычеркнутым из жизни любимой и брошенным в грязную яму, чтобы поднять глаза к свету и спокойно подумать о высоком. Примерно так должна был закончиться эта история, и примерно так должна закончиться эта бездарная жизнь, одарившая человека надеждами и мечтами, а в итоге… А в итоге, имея то, что имеешь, остается искать причины своих несчастий во всем, что окружает твое жалкое существо. …Кто-то уверен, что во всем виновата родословная, кто-то все скидывает на судьбу, кто-то на невезение и другие мыслимые и немыслимые болезни и напасти… Добров, на редкость для художника, был честен по отношению к себе… Да: ему не хватало деловых качеств для продвижения своих идей и проектов, а также умения вовремя расставить приоритеты; он всегда занимался многим, но ничему не уделил достаточно сил и упорства.

Обо всем этом размышлял Добров, чувствуя себя земляным червяком, забывшим, куда ползти. Боль в голове привела Олега в чувства: «Хватит себя хоронить заживо, надо ползти на свет». Нащупав шишку на лбу, он осмотрелся. Рядом лом, Зубин молча шевелится, что-то все время выплевывая, и вот еще, здрасте! Издавая жалобные отрывистые звуки, похожие на мяуканье, по Зубину топтался здоровенный рыжий кот.

– Зу! Ты в порядке? Ты уверен, что мы все правильно делали? Не удивлюсь, если сейчас какая-нибудь добрая тетенька выльет помои нам на голову. Это было бы логичным окончанием всего, что последнее время происходит.

– Вылезаем, – подал, наконец, голос Зубин. – Бордуль! Иди ко мне. Бордуль, хороший! Ну, как ты?

Кот со странным именем выражал искреннюю радость встрече, тыкаясь носом в глаз Андрею.

Вылезти было непросто. Яма оказалась абсолютно круглой, как шар. Дыра светилась высоковато, и грозила в любой момент расшириться, обрушив на них тонну грязи. Ее края пришлось аккуратно расковыривать ломом.

– Я, все же, хотел бы уточнить, – допытывался Добров по дороге к университету, – что это было? Колись, уже! Эксперимент на выживание кота?

– Сейчас, До! Все расскажу, все покажу в лучшем виде.

Зубин шел прихрамывая, но радостный, и казалось, даже, счастливый, как-будто не в яму провалился, а возродился из мертвых.

Друзья, отряхиваясь, прошли к старому учебному корпусу, спустились на цокольный этаж, и Зубин повел Доброва через весь коридор между институтскими мастерскими.

– Твой ХУДГРАФ, До. А?!

– Да, бляха, много тут славных дел переделано этими руками. Но, только, кафедрой математики тут не пахло…

– Гм! – громко промычал Андрей в ответ. – Можешь считать меня достойным приемником твоих, как ты сказал? …Славных дел! Да-да! Не подумай, что я теперь преподаю художественную обработку металла, или, там, гончарное ремесло… По моей хитрой легенде – Степаныч, местный дворник, является моим родственником. Здесь у него каморка, и я иногда захожу к нему, как гаицца, – употребил Зубин свое фирменное наречие, – по-свойски. За сохранение нашего секрета плачу ему твердой, а вернее сказать, жидкой валютой ежемесячно. У паразита, блин, постоянно растет арендная плата!

Остановившись в конце коридора, Зубин приблизился к самому уху Доброва и сказал заговорщическим тоном:

– Я тут тоже кое-что сварганил. Уж, это, точно, – славное дело.

Помолчав несколько секунд, как-будто размышляя над сказанным, Андрей подошел к невзрачной железной двери. Добров помнил это место, всегда заваленное первомайскими транспарантами, щитами наглядной агитации, носилками и лопатами.

Зубин отворил каморку дворника, и внутри все было как в каморке дворника. Андрей включил тусклый свет и закрыл дверь на задвижку за вошедшим Добровым. Молча, он раздвинул висящие на стене халаты и бушлаты, и воткнул другой ключ в замочную скважину потайной двери, не имеющей ручки и сливающейся со стеной по цвету.

– Ну, ничего так… Конспирация в жанре хорошего детектива! – пошутил Добров.

– В жанре научной фантастики, мой друг… – таинственно произнес Зубин и толкнул дверь.

Замигали и включились несколько ламп дневного света, показав посетителю невзрачную, на первый взгляд, картину…

Как водится у физиков или радиолюбителей, в мастерской было полно характерного хлама… В помещении без окон, со сводчатым белым потолком стены были заставлены стеллажами с различными приборами и коробками. Вдоль противоположной стены вряд стояли парты школьного типа с наклонными столешницами, и они будто ощетинились вмонтированными в них радиодеталями. Выше стена сплошь была застеклена экранами, мониторами и индикаторами всех видов и размеров. В расположении множества разноцветных проводов, протянутых по старой штукатурке, прослеживалась какая-то геометрия. Завораживающая эстетика конспиративной мастерской впечатляла. Самым странным и неуместным казалось потертое зубоврачебное кресло, расположенное в относительной изоляции от всего прочего, на невысоком подиуме.

– Говорят, во время войны здесь у фашистов была конюшня. – Сказал Зубин.

– Ага! И поэтому ты устроил здесь кабинет стоматологии… Не! Я понял: ты маньяк с садистскими наклонностями, скрывавшийся под личиной «ботаника», пытающий двоечников в этом кресле.

– Садись. – Не обращая внимания на глупые реплики, вежливо сказал Зубин и показал на массивную табуретку возле парты. Расположившись на стуле напротив, Андрей глубоко вдохнул и начал свой рассказ, нервничая и делая паузы, как на экзамене.

– Понимаешь, я давно хотел рассказать об этом… Но, в общем-то, и некому было… и некогда. Да и… вот, только теперь, собственно, есть о чем… И что показать… Ну и подумать: что с этим делать дальше… – Зубин, почесывая затылок, снова задумался.

– Я готов. Удивляй, не тяни. – Олегу было кстати переключиться на любую предложенную тему, чтобы забыть о своих бедах. – Вряд ли это поможет мне исправить вчерашний день, если, конечно ты не изобрел машину времени, но все равно я попытаюсь разделить твое счастье. Валяй, я весь – внимание.

– Это не машина времени, До.

– Да ну?!

– Давай, я все же, что-нибудь скажу, а ты помолчишь, ладненько?

– Ладненько, ладненько…

– Так вот, я и говорю, что настал, как гаицца, момент, когда мне просто необходимо с кем-то поделиться… Короче, До, ты попал! Считай, что выиграл джек-пот…

– Перпетум мобиле! – прошептал Добров, вопросительно прищурившись.

– Да ерунда – твой перпетум! С ним давно уже все ясно. Вечно ничто не работает, так что, это не интересно совсем. А, вот! Вот это!.. Это куда интересней! Так интересно, что у меня уже все зудит от нетерпения! Слушай, блин, я не могу больше!

Олег всерьез насторожился. Он привык не удивляться тому, что вытворял его смышленый друг… Еще в школе Зубин, то и дело, что-нибудь выкидывал: то синтезирует ЛСД дома на кухне, то выдумает способ преодоления гравитации… Но, то было давно, и тем более интригующе звучали сейчас слова Зубина – взрослого, умного, трезвого человека.

После долгой пафосной паузы Андрей встал, обошел стул, на котором сидел, и, наконец, заговорил:

– Я, правда, в самом деле, хотел сделать машину времени. Ты знаешь, я не на шутку был этим увлечен. Да… Давненько мы об этом не говорили. Так вот: там, в Москве, в МГУ, и вообще… У меня появились знакомые… Такие же, как гаицца, тронутые на голову. Не скажу, что то, чем мы тогда занимались, мне очень нравилось, ведь оно не совсем увязывалось с законом, но… Я тогда заработал кое – что. Эти деньги, плюс… здесь кое-что… В общем, несколько лет я пытался, так сказать, перейти с его величеством «временем» на «ты»…

Заинтригованный Добров развел руками, давая понять: «ну, и?..»

– В общем, – продолжал Зубин, – я крутился вокруг одних и тех же идей, тратил деньги, пока не понял, что ищу не там! Вернее, как бы сказать… Такое иногда бывало, когда люди искали одно, а находили в том же месте что-то совсем другое, но не менее ценное, и случайно совершали грандиозные открытия. В общем, До… Я не могу вернуть тебе ни вчерашний день, ни, даже, прошедшую секунду. И, что прошло, то прошло, и навсегда таким останется. Но, день завтрашний я могу сделать для тебя, прямо скажу, – сказочным. Ты и мечтать о таком не мог.