Флегматоид

Внедрение

До сих пор помню этот достаточно тёплый день. Не помню – светило ли тогда солнце, или было пасмурно, но точно помню тёплую погоду. Из прожекторов ярко шёл свет, озаряя огромный стадион. Ещё помню звуки дождя – под прикрытием стеклометаллического купола никакая вода не могла просочиться.

Всё это кое-как разглядывается под ор болельщиков с плакатами для поддержки морального состояния бегунов. Да, фанатов бега, в отличие от того же футбола, не так много. Но то, что пришло так много людей – не помню, сколько именно – было неожиданно. В том городке, где мы жили, не такой большой, а следовательно, и народа набирается не так много. И тем не менее, благодаря покровительству некоторым корпорациям, одной из них которая была FlegHuman Inc., ещё молодая и только выходящая из-под тени других компаний.

За неделю до этого к нам пришёл представитель этой компании и предложил сделку: они проводят экспериментальное исследование на моём мальчике, дабы на реальных условиях показать практику биологического улучшения человека, а взамен мальчик вне зависимости от конечного результата получает вознаграждение и пожизненное медицинское обслуживание в случае неудачного исхода для его здоровья. На тот момент я уже работал на эту корпорацию, и они знали о моём сыне. Я сомневался в данной ситуации, и не хотел подвергать опасности сына, но он дал своё согласие. Я хотел его отговорить от сомнительной авантюры, но тот был непреклонен…

Теперь, на соревновании, у моего мальчика есть преимущество: его ноги стали длиннее, ноздри – расширены, сердце и лёгкие так вообще достались от гепарда. И он единственный, кто бежал без кроссовок – заместо этого на ногах имелись жёсткие подушечки, как у гепарда. Все же остальные соревновались с ним, как обычные люди. Этот забег должен был показать, как человек с модифицированным телом выдержит большие нагрузки на практике. И я надеялся, что мой Михоул выдержит это.

Судья дал старт. Все начали гонку на своих двоих. Михоул бежал под двенадцатым номером. Его соперник под пятым вырвался вперёд уже с первых секунд. Было видно, что моему мальчику ещё непривычно с такими изменениями в теле: его шаг пусть и был длиннее, но затрачивалось больше времени, чем нужно, а если ещё приглядеться, то при каждом соприкосновении с дорогой его ноги немного проскальзывали. Этого не видели комментаторы, но я чётко видел. И тем не менее, Михоул уверенно догонял соперника с каждым пройденным метром. И в то время, как остальные участники отставали от них как минимум на пять метров и уже выдыхались на втором круге, те двое не замедлились ни на секунду. Даже наоборот – ближе к финишу двенадцатый номер поднажал и стал обгонять соперника.

Но раздался выстрел, и мой мальчик упал с кровью в спине. Все сначала не поняли, что произошло – наверное, подумали, что бегун просто поскользнулся, в то время как пятый добежал до финиша. Но потом, через минуту, когда судья громко засвистел и побежал к раненому вместе с медиками, все поняли, что произошло. Покушение на убийство.

И тут же началась паника, а после – и давка. Хорошо, что я купил место ближе к выходу, потому быстро убежал с трибун, но не на улицу, а в сторону моего сына. Благо его везли по коридору в сторону улицы. Но медики и судья не давали подойти к мальчику, потому, когда мы вышли на улицу и его забрала скорая, я остался один на один со своими мрачными догадками.

Через день мне позвонили из больницы и сказали приехать. Я тут же собрался и выбежал из лаборатории под крики «Ты куда помчал?!». Конечно – а куда я мог помчать, как не к мальчику?

Через примерно тридцать минут, на такси, я приехал в больницу. Это двенадцатиэтажное здание нависало над всеми, кто в него входил, выходил или проходил мимо. Кажется абсурдным то, что данное здание сначала купили, потом переоборудовали в очередной офис FlegHuman Inc., при этом переместив всех людей и технику в пятиэтажное здание. Из шкафа в, казалось бы, коробку под принтер, если так сравнивать. Причём эту же коробку поставили рядом с собой и назвали корпоративной.

И именно в этой корпоративной больнице, в палате реанимации, лежал ребёнок с перебинтованной грудиной. Вокруг него стояли трое мужчин в медицинских халатах, шапках и перчатках. Я наблюдал за процессом за стеклом – в любой другой ситуации я бы выломал его, но на тот момент был необходим холодный рассудок и точная координация рук. У меня же было ровно наоборот – руки сильно дрожали, а глаза неадекватно пристально глядели за каждым движением скальпеля. Но момент – и аппарат внезапно запищал. Мгновенно все в операционной всполошились… Потом, в коридоре, они смотрели на меня с сожалением. Они сказали, что теперь мой мальчик – инвалид без нормально функционирующих ног.

Я никому тогда не рассказал о трагедии, ибо не хотел, чтобы кто-то знал об этом. Даже Николу, моему чуть ли не единственному приятелю, который наверняка всё знал, но решил тактично молча посочувствовать.

И вот снова мой мальчик сидит на кушетке в ожидании. Его некогда спортивное тело обмякло, стало неказистым из-за депрессии, каким он страдает долгое время. И несмотря на принятые недавно антидепрессанты, его лицо было задумчиво-печальным. Смотря на него за стеклом, я невольно думал о его судьбе после «флегматизации», как мне сказал доктор Натан, коллега по цеху. Не нравится мне его термин. Лучше сказать «процесс внедрения», ибо это действие так и называется, и происходит.

Ранее с теми полученными семнадцатью флегмами провели следующий эксперимент – взяли столько же человек, поместили в одиночные камеры, внедрили флегма, которые не могли долго жить без постоянной подпитки. Это мы узнали после того, как вынули из резервуаров посмотреть троих флегмов, как они поведут в воздушной среде. Коротко – они умерли через десять минут…

Так вот. Этих семнадцать человек после процесса внедрения дали разный результат: у тех, которых наблюдали какие-то отклонения в физическом здоровье, через некоторое время исцелялись; психически больные люди, к примеру психопаты или с синдромом Дауна, вылечивались; а полностью здоровые практически никак не поменялись, что самое интересное. Но было двое подопытных, что ранее боялись даже шелохнуться, после внедрения набрасывались на всех, кого видели и даже пытались откусить плоть охранников. К тому же, у всех них наблюдался один и тот же феномен – флегм через голосовые связки осознанно говорил с нами, но только тремя словами. Понять, почему так, мы не успели – их тут же устранили.

Когда был проведён данный эксперимент, я понял, что наконец смогу вылечить сына. Да, с риском окончательно потерять. Но я лучше рискну, чем буду смотреть на гаснущую родную кровь… Я тут же рванул к директору местного отделения – благо он был в своём кабинете – ворвался к нему во время очередного совещания и выкрикнул:

– Получилось!

– Что получилось? – спросил он, искренне недоумевая, – У нас совещание. Покиньте кабинет!

– Только после разрешения на эксперимент над моим сыном!

– Над этим инвалидом? – спросил один из важных офисных планктонов. Я подошёл к нему, моментально рассерженный, и влепил затрещину.

– Что вы себе позволяете?! – вскочил тот.

– А ну цыц! – стукнул о стол директор, – Никакой драки! Доктор Роун, успокойтесь и покиньте кабинет.

– А как же…

– Разрешение будет, и в бумажном виде, как полагается. Обещаю. А сейчас выйдите, повторяю.

Я, довольный и с вздёрнутым носом, ушёл, захлопнув дверь.

Перед началом процедуры, мне разрешили поговорить с сыном. Пока мы говорили, он всё время смотрел вниз, на свои ноги. Его обнажённый торс ещё хранил в себе тень спортивной формы, но всё же из-за неимения физической нагрузки мышцы стали дряблыми.

– Миш. Через некоторое время твои ноги возвратятся. – я взял его за плечи, стоя на коле – Ты снова будешь бегать, прыгать, понимаешь?

– Угу. – ответил он. Ни радостно, ни грустно, будто ему всё равно, будут ли у него ноги или нет.

– Понимаю. Ты сейчас не в том расположении духа, чтобы радоваться. Но послушай – ты ж помнишь, как ты своего тренера обгонял? Как телохранитель за тобой кое-как бежал? Помнишь ту радость от победы?

Никакой реакции.

– Что ж. Хорошо. – я встал, кряхтя, и вышел из комнаты. За мной закрыли дверь.

– Подопытный Михоул. Мы предупреждаем – после того, как вас перевернут на спину, через некоторое время будет сильная боль. Потому рекомендуем схватиться за ручки внизу. Начинаем. – скомандовал я, а после нажал на старт на диктофоне.

«Эксперимент 034—47. Флегмизация молодого мужчины-инвалида под именем Михоул Родиотис. Начало в 16:41. Цель: успешное внедрения стабильного флегма в тело человека. Этап первый – привезти флегма №154. Реакция: флегм не проявляет агрессии, а подопытный – интерес. Этап второй – положить на спину подопытного, а после – флегма. Реакция: подопытный продолжает не проявлять интерес, флегм наоборот – ложный глаз смотрит на человека. Этап третий – наблюдение и контроль за флегмизацией.»

Я поставил диктофон на паузу и начал смотреть. Данная операция всегда может выйти из-под контроля, даже если исходные данные превосходны, в самый неожиданный момент. Ведь флегм – это бывший человек, что стал неким симбиотическим существом. А это существо, как оказалось в итоге, имеет своё подобие натуры. Хоть я и не задумывал их как разумный вид, однако так их можно лучше обучать даже сложным вещам.

И в этом им помогает связь со своим носителем через сеть ложноножек, которые проводятся через всё тело. А большие узлы образовывают ось мозг – лопатки – поясница. Таким образом образовывается наилучший контакт с носителем.

И как раз такой процесс происходит на моих глазах с моим же ребёнком. Одновременно и трогательно думать, как ребёнок исцеляется, и мучительно наблюдать, какие адские муки он испытывает, когда тысячи микроскопических иголок пронзают кожу в области нервных путей. Я понимаю, что был и другой способ вылечиться, но я не доверяю медикам, что могут просто отрезать атрофированные ткани и пришить металлические протезы. Я уж лучше доверюсь не до конца изученным флегмам, которых я породил, чем людям, которых выучили недотёпы и идиоты.

После пятнадцати минут нескончаемых оров сотрудники по-тихому начинают уходить из кабинета. Я это заметил, когда меня вывели из ступора.

– Не могу на это смотреть. – сказал Константин, трогая меня за плечо. Знакомый старший лаборант после выведения меня из созерцания вышел, оставив меня одного. Я хотел уже тоже уйти, отвернуться от сына во время «испытания», чтоб потом прийти к тому, что от него осталось. Но по предписанию требуется, чтобы хотя бы один человек должен быть на месте, чтобы в случае аврала позвать других на помощь. И этот последний человек – я.

Вспомнив это, я продолжил смотреть на него. Тело изгибалось, ноги тряслись, руки сжаты до предела, каждое волокно мышц кричало о боли, а по ним, как змеи, расползаются тонкие нитки ложноножек, что впиваются в кожу, по сути, сливаясь с носителем. Две из них, самых толстых, шли в сторону головы и поясницы на. В районе той же самой поясницы и лопаток образовались два центра, а между ними – трубкообразная перегородка, связывающие два центра…

Через тридцать минут после этого кошмара, наконец мальчик затих. Теперь он просто стонал и тяжело дышал. Но при этом, у него нигде не проступил пот. Этот побочный эффект будет постоянен, как минимум на три года точно.

«Время 17:26. Третий этап пройден. Реакция – стабильная. Четвёртый этап – проверка связи между носителем и флегмом.» – быстро я проговорил в диктофон, потом положил и, открыв дверь кнопкой, подбежал к ослабевшему телу.

– Ты как? – сказал я, аккуратно поднимая его, придерживая за плечи. Пока тот осознавал, где он, я решил узнать, каков на ощупь стал внедрённый флегм. А на ощупь он как корка на ране, только совершенно гладкая. Необычно.

– Я… Нормально… – успел он только сказать, и резко поник головой.

– Врача! – аккуратно положил тело и побежал из кабинета. – Скорее, врача! – кричал я.

– Что случилось? – спросил сын после того, как его привели в чувства медики.

– Из-за больших нагрузок вы упали в обморок. – сухо констатировал один из красных крестов.

– Как ты чувствуешь себя? – я беспокойно смотрел на него. Его мертвецки бледное лицо прямо говорило о прошедших муках. Тем не в глазах появился какой-то здоровый блеск. Тот, который раньше был…

– Вроде… – его нога пошевелилась. Внезапно его лицо приобрело удивление, будто ему сейчас дарили подарок на забытый всеми день рождения, – Мои ноги! Они… Двигаются! – он улыбнулся, а на глазах проступили слёзы. Через минуту он окончательно расплакался.

– Да, мой мальчик! Они двигаются! – сказал я, сам еле как сдерживая слёзы радости. После обнял его, тайно жестом попросил оставить одних.

Мы обнимались, как я понял, очень долго, так как идиллию разрушил один из работников громким кашлем. Опомнившись, я встал, также прокашлялся, и сухим голосом сказал:

– Эксперимент 034—47. Уведомляю вас, что теперь на вас сидит симбиотическое существо, называемым флегмом. Именно оно вылечило ваши ноги. Попробуйте встать.

Михоул неуверенно посмотрел на ноги, потом на пол, снова на ноги, и, решившись, слез с кушетки. Благо, что она была прикреплена к полу, ибо тогда сын бы упал.

– Ваши ноги ещё не окрепли. Вам предстоит реабилитация и обучение снова ходить. – я помог ему встать и посадить обратно, – Попробуйте помотать руками и головой. Вы что-нибудь ощущаете?

– Я чувствую некую слабость. – ответил он, мотая головой и руками.

– Это побочный эффект от внедрения…

– Флегматизации, если правильно говорить. – поправили меня из динамика.

– Да, флегматизации. – уничтожающе я посмотрел на людей за толстым стеклом, – Так вот. Данный побочный эффект продержится некоторое время – от одного до четырёх дней. Вы сейчас ощущаете головную боль в районе затылка?

– Есть такое.

– Это временный эффект после прикрепления флегма к коре мозга. Вам придётся подождать, пока боль не пройдёт.

– Хорошо… – задумчиво сказал Михоул.

– Хорошо. Мы оставим вас здесь на некоторое время одного, дабы вы адаптировались к новым ощущениям.

После этих слов я повернулся и вышел из комнаты. На меня смотрели лаборанты, старшие и младшие. Как-то странно, подозрительно…

– С вами всё в порядке, доктор? – спросил меня Константин.

– Да, а что? Я умудрился испачкаться? – раздражённо спросил.

– Нет-нет, вы стерильно чисты. – уверял он, – Нам просто показалось, что вы слишком расчувствовались…

– Расчувствовался?! – вскипел я, – Это, чтоб вы знали, мой родной сын! Он – единственный, кто у меня остался. И я был вынужден… Хотя что я перед вами оправдываюсь? У вас семей нет, вам не понять. – выдохнув, я продолжил, – Итак. Эксперимент удался. Записывайте все данные, продолжайте наблюдение за ним, а я пойду. – и хлопнув дверью, вышел из кабинета.

Через пятнадцать минут я сидел у себя вместе с Николом и пил кофе. За окном горели огни Санта-Лории – городе, что стал громадным экспериментом правительства при поддержке FlegHuman Inc. Говоря о всяком, мы в какой-то момент вспомнили юные годы ученичества. Если правильно помню – а это может быть и неправильно – чуть меньше ста лет назад Министерство Науки предложило сделку: они сдают в аренду целой город корпорации, а та в свою очередь напрямую поставляет флегмов для разработок суперсолдатов для Обороны. Конечно, в этой схеме есть свои нюансы, о которых я не знаю. Но то, что целый город под контролем одной корпорации, это был ошеломляющий инцидент.

И за несколько десятков лет относительно маленький город превратился в достаточно крупный центр научного прогресса, где районы и люди разделены по трём Лабораториям, образовывая треугольную «планировку». Но был один нюанс – из-за перенаселения города пришлось идти на крайние меры, и этой мерой стал Отбор. И на этом экзамене, в которой участвовало всё население, моим родителям удалось выбить место наверху. Раньше, до воцарения корпорации, правительство строило под городами бункеры, а последние в свою очередь разрастались и углублялись под землёй на километры вниз. Теперь под землёй живут грязные рабочие и всякий сброд, а на поверхности – прошедшие Отбор и важные люди, которых данное событие минуло стороной.

И теперь, попивая очередную чашку растворимого кофе и заедая медовым печеньем, я вместе с другом смотрю на великолепие синтеза науки и технологии, что сотворилось здесь, в лабораторном корпусе №3.

– Так ты, говоришь, сына наконец поставил на ноги? – лениво смакуя печенье, спросил Никол.

– Конечно. – ответил я, – Это странно?

– Нет, никак. В отличие от меня, у тебя есть сокровище, над которым ты вправе чахнуть – это дитя.

– Дитя, что долгих пять лет не мог избавиться от медленного самоубийства. После того, как у него отобрали мечту, которую вот-вот мог бы исполнить, его как будто переклинило, помнишь? Раньше, когда он ещё мог ходить, его было не усадить – постоянно хотел куда-нибудь сбежать. Его улыбка лучилась, глаза горели и смотрели вперёд…

– Но случай изменил всё.

– Да… – вздохнул я. – Сейчас я переживаю за него несколько по-другому. Как он теперь будет жить, когда на нём провели очередную операцию? Как он будет смотреть на меня, когда он свыкнется с новым положением? И простит ли он те пять лет, что я провёл не рядом с ним?

– Не знаю. Только от него будет зависеть, что будет дальше.

В это время, как мне докладывали на следующий день, Михоул всё также лежал на кушетке под чутким присмотром врачей, сменяющихся каждые два часа.

Как он говорил, на спине ему лежать было неудобно – спасательный флегм не давал по нормальному лечь на спину. На животе тоже было не приятно, как будто грудную клетку сжали, но не до конца, чтобы можно было дышать. Оставалось только переворачиваться с боку на бок, когда уже немели руки. В ушах звенело, но не громко, но тем не менее было слышно, как пульсирует кровь. Ощущение странное и неприятное, но терпимое. Ничего, потерпи, осталось недолго – ещё завтра продолжится наблюдение, а послезавтра уже выпишут.

Он пытался попросить у врачей хотя б что-то, чем можно было скрасить время, но за всё время ему дали только мячик. Мячик, чтоб его! Как будто его заперли в тюрьме, причём в одиночной камере. К тому же ещё недостаточно часто заходили в комнату и осматривали – всего раз в два часа. Я, конечно, сделал строгий выговор (хотя хотел откровенно наорать, но сдержался) и сам всё остальное время следил за ним.

И в одиннадцатом часу вечера я ему сказал ложиться спать, выдав подушку и одеяло. Это здание работает круглосуточно, а некоторые люди, такие как я, иной раз не имеют возможности или не хотят уйти домой.

Ложась, ему вдруг послышалось, что кто-то окликнул. Но осмотрев вокруг и никого не найдя в темноте, тот лишь молча пожал плечами и завалился на левый бок. Это мне показалось странным, но решил просто наблюдать.

Мальчик без семьи

Сегодня, как и вчера, как и в прошлом месяце, работал на заводе. Уже не помню, когда в последний раз ходил играть – все мысли были о том, как бы не просыпать топливо для отапливающих станций для первого этажа. Ведь если просыплю хоть один уголёк и это увидят – могут высечь.

Но сегодня мне повезло. Благодаря вставкам из кожи какой-то там ящерицы я не обжигаюсь, а из-за вставок из пластин броненосца на спине, которые тщательно скрываю под униформой, так вообще практически не чувствую боли от электроплётки.

Так как на первом этаже, а именно на улице, сейчас лето, то им не нужно отопление так таковое. То, что мы работаем даже в такой сезон, обозначает, что на поверхности будет холодно через какое-то время, и чтобы подготовиться, нас заставляют пахать. Но чтобы мы не возражали, нам увеличили зарплату, а также стали больше давать на обед. Как это называется? Индекслация2, вроде.

Но мне кажется, что жить под землёй не так уж и плохо. Здесь постоянная температура, нет перемены погоды, постоянно какой-никакой, но поток воздуха есть. Да и свет, не смотря на давно не протираемые лампы, практически нигде не потухает. Изредка только ради смены огромной лампочки пригоняют машины и меняют на новые. Правда, на поверхности я никогда не был – там только родители побывали. И похоже, они меня позабыли…

– Крон, к тебе пришла мисс Гиза. – угрюмо сказал мой начальник. Очень хотел показать ему язык, но боюсь, как бы он не применил свою плётку и не обжог меня.

– Собирай инструменты и вали! Твоя смена окончена. – добавил он, – Сегодня у моей дочери день рождения, и я не хочу тут сидеть.

Начальник, хоть и суровый тип, иногда даже злющий, но иногда в нём что-то такое просыпается, что в итоге он становится добрым, хоть свою сварливость и не оставляет…

Я же в свою очередь моментально собрал кирочку и лопатку, положил на место и быстро побежал в душевую комнату, что находилась на втором этаже втором этаже завода. Там никого не было, так как все взрослые ещё работали, а я последний из «малышей», который остался на работе. Потому, раздевшись, я спокойно встал в кабинке номер двадцать – почему-то она была моей любимой – и открыл душ. Вода полилась сначала холодная, потому я с визгом отпрянул назад, но через минуту она нагрелась, и я спокойно вошёл обратно под струю и отмокал. «Это – одно из послаблений. – говорил дед Годв, что работал раньше у нас, – Пользуйся этим, малыш, пока есть возможность.» Этим я и занимаюсь.

Но как только я взял в руки мыло, меня тут же испугали возмущенным тоном из динамика:

– Кроун Краус! К вам пришли. Немедленно идите в сторону выхода!

Мыло ускользнуло, а я же в попытке его взять поскользнулся и упал. Больно!

Но всё же, подняв себя и мыло, я положил его на место, а рукой, которая никак не хотела, но вынуждена была закрыть воду и включить сушильню. Тёплый ветер постоянным потоком и гулом со всех сторон сушил меня, а я наслаждался этим. Я представлял, будто я – на поверхности, посреди поля с цветами, которые я видел на картинках в книжках… Но вот облом. Сушильня выключилась.

Переодевшись у своего шкафчика под номером 220-М, с цветочком на синем фоне, я моментом побежал на первый этаж вниз. Там меня уже какое время ждёт тётя Гиза в пёстром платье. Интересно, а у моей мамы было такое же? И как бы она выглядела?

– Ну, где ты там шляешься? – спросила она недовольно, – Давай быстрей.

– Да, да, сейчас! – отвечаю я ей, когда прохожу через ограждение.

Тётя Гиза когда-то давно приютила меня после того, как ушли родители. Она никогда не говорила, куда именно, но ясно одно – их путь вёл наверх. Я лично думаю, что они просто меня бросили на произвол судьбы.

– Ну, как прошёл твой день? – спросила торопливо она.

– Да ничего особенного. – отмахнулся я. Несмотря на то, что мне уже тринадцать лет, я уже работаю. Да, не столько времени, как взрослые, но всё же, – А куда мы идём?

– Домой, а куда ж ещё?

– Ну ладно.

Мы шли по дороге от завода. Изредка попадались люди, идущие или пробегающие мимо нас – сейчас все работают. Даже такие, как я, и то не выходят на улицу. Но из-за чего – непонятно. Наверное, тоже работают.

Дома из всего, что попало, сменялись один за другим. Вот дом из брусчатки, вот из глины, вот из строительного мусора, вот из пластика. И во всех живут люди. А интересно – как они в них живут? Вот, к примеру, из глины дома. Они же, наверное, хрупкие – ударил ногой, и сделал дыру. Ну, допустим, можно заклеить той же глиной. А как они там готовят? Глина же не даёт нормально что-то сготовить – рано или поздно, но какой-нибудь кусок отвалится же, и прямо в суп…

А вот дома поприличнее – из камня и подгнивших от сырости досок. Тут уже жить можно спокойно. Но есть нюанс – дома то маленькие, в них не сильно то расходишься. «Когда-то и я в такой жил. – говорила тётя Гиза, припоминая моих родителей, – Мне было всего пять лет, как родители бросили меня. И они со мной жили в одном из таких домов. Оставляли одного, благо был усидчивым и не сильно активным.». А интересно – какие у меня на тот момент были игрушки? Не помню…

Ну вот мы и пришли. Дом, милый дом. Один из немногих домов, как говорил дядя Гарем, что остался со времён Отбора и сохранил практически первозданный вид. Красивый, из какого-то там сайдинга. Говорю так, потому что стены снаружи были разноцветными, а получившееся украшение рваное… А крышу покрывала черепица. Только вот в некоторых местах её нет, так как в своё время строители своровали для собственных крыш. Где-то я даже видел подобные на более мелких домишках.