Все люди смертны

– Классическая мания величия, – сказал Роже. – Это ничуть не интереснее, чем человек, возомнивший себя Карлом Великим.

– А кто сказал тебе, что человек, возомнивший себя Карлом Великим, неинтересен? – задала вопрос Регина и, внезапно разозлившись, воскликнула: – А вы оба, вы что, считаете, что вы интересны?!

– Это грубо, – обиженно заметила Анни.

– И вы хотели, чтобы я уподобилась вам, – сказала Регина. – Неужто я создана похожей на вас?

Она вскочила, прошла в спальню и захлопнула за собой дверь. Я похожа на них! – яростно твердила она. Мелкие люди. Мелкие жизни. Почему я не осталась там, на той кровати, почему испугалась? Неужто я так малодушна? Он идет по улице, совсем незаметный в своем сером габардиновом плаще, и шляпе и думает: «Я бессмертен». Мир принадлежит ему, время тоже, а я – так, мошка. Кончиками пальцев она провела по нарциссам, стоявшим на столе. Если бы я тоже верила в то, что бессмертна. Бессмертны запах нарциссов и лихорадка, что горячит мне губы. Я бессмертна.

Она растерла в ладонях цветочные лепестки. Бесполезно. Смерть крылась в ней, она знала это и с готовностью принимала. Красота будет при ней еще лет десять, она сыграет Федру и Клеопатру, оставит в сердцах смертных людей бледное воспоминание, что понемногу осядет пылью, – все это могло бы удовлетворить ее скромные амбиции. Она вынула шпильки, скреплявшие прическу, и тяжелые локоны упали на плечи. Когда-нибудь я постарею, когда-нибудь я умру, когда-нибудь меня забудут. И пока я думаю об этом, есть человек, который думает: «Я пребуду здесь всегда».

– Это триумф! – объявил Дюлак.

– Мне нравится, что у вашей Розалинды под мужской одеждой таится столько кокетства и андрогинная грация, – сказал Френо.

– Не стоит больше говорить о Розалинде, – ответила Регина, – она мертва.

Занавес опущен. Розалинда мертва. Она умирала каждый вечер, и наступит день, когда она больше не возродится. Взяв бокал, Регина выпила шампанское до дна; рука ее дрожала; стоило ей сойти со сцены, ее начинало трясти.

– Хочется как-то развлечься, – жалобно сказала она.

– Потанцуем вдвоем? – предложила Анни.

– Нет, я хочу танцевать с Сильвией.

Сильвия, окинув взглядом приличную публику, сидевшую за столиками, спросила:

– Вы не боитесь, что мы привлечем к себе внимание?

– Разве лицедей может остаться незамеченным? – бросила Регина.

Она обняла Сильвию: та не слишком уверенно держалась на ногах, но танцевать она могла даже тогда, когда валилась от усталости; оркестр играл румбу; Регина принялась танцевать в негритянской манере и корчить непристойные гримасы. Смущенная Сильвия топталась напротив Регины, не зная, куда деть руки и ноги, и лишь вежливо и покорно улыбалась. Посетители также улыбались. В этот вечер Регина могла выделывать все, что угодно, аплодисменты были обеспечены. Вдруг она резко остановилась.

– Ты никогда не умела танцевать, – сказала она Сильвии. – Ты слишком благоразумна. – Она опустилась в кресло и обратилась к Роже: – Дай мне сигару!

– У тебя сердце заболит, – ответил он.

– Ну и что! Меня стошнит, все развлечение.

Роже протянул ей сигару, она тщательно раскурила ее и затянулась; во рту появился горьковатый привкус: по крайней мере, это было нечто настоящее, плотное, осязаемое. Все прочее казалось далеким: музыка, голоса, смех, знакомые и незнакомые лица, чьи отражения бесконечно множились и разлетались в зеркалах кабаре.

– Должно быть, вы чувствуете опустошенность, – сказал Мерлэн.

– Мне все время хочется пить.

Она выпила еще бокал шампанского. Пить, еще и еще. И несмотря на это, ее сердце стыло. Только что она пылала: зрители повскакивали с мест, кричали, аплодировали. Теперь они улеглись спать или же болтают, и ей стало холодно. А он, он что, тоже спит? Он не аплодировал, сидел и смотрел на нее. «Он смотрел на меня из глубин вечности, и Розалинда сделалась бессмертной. Если бы я верила в это! – пронеслось у нее в голове. – Если бы я могла в это поверить!» Она икнула, язык сделался ватным.

– Почему никто не поет? Если людям весело, они поют. Вам ведь весело, так?

– Мы рады вашему успеху, – произнес Санье с задушевным и многозначительным видом.

– Тогда спойте.

Санье улыбнулся и вполголоса затянул американскую песенку.

– Громче! – потребовала она.

Он не стал повышать голос. Она прикрыла рукой его рот и гневно приказала:

– Замолчи! Петь буду я!

– Не устраивай скандала, – прошептал Роже.

– Какой же это скандал, если я спою?

И она аффектированно начала:

Девицы Камаре твердят, что девственны они…

Голос не повиновался ей; она откашлялась и начала снова:

Девицы Камаре твердят, что девственны они…Но стоит им в постели оказаться…

Она икнула и почувствовала, что кровь отхлынула от лица.

– Простите, – светским тоном пробормотала она. – Пойду в туалет, – может, вырвет…

Слегка пошатываясь, Регина проследовала через зал. На нее смотрели все: друзья и совсем незнакомые люди, посетители, официанты, метрдотель, но она прошла сквозь эти взгляды, будто привидение сквозь стену. В зеркале над раковиной она обнаружила собственное отражение: бледное лицо, напряженные ноздри, комочки пудры на щеках.

– Вот и все, что осталось от Розалинды.

Она склонилась над чашей унитаза, и ее вырвало. Что теперь? – подумала она.

Она спустила воду, промокнула рот и уселась на край унитаза. Пол, вымощенный плиткой, голые стены, – будто это операционная, или монашеская келья, или палата в доме умалишенных. Ей не хотелось возвращаться в зал; те, кто остался там, ничем не могли ей помочь, не смогли даже развлечь сегодня вечером; она скорее останется здесь на всю ночь, на всю жизнь, замурованная в белых стенах, в одиночестве, погребенная, забытая. Она поднялась. Ни на миг она не могла забыть о нем, о том, кто не аплодировал, а лишь пожирал ее взглядом, не имевшим возраста. Это мой шанс, мой единственный шанс.

Взяв в гардеробе пальто, она уже на выходе крикнула им:

– Пойду проветрюсь!

Выйдя из ресторана, она остановила такси:

– Отель «Гавана», улица Сент-Андре-дез-Ар.

Она прикрыла глаза, несколько секунд ей удавалось сохранять внутреннее безмолвие, потом мелькнула усталая мысль: «Это дурацкая выдумка, я в нее не верю». Она заколебалась. Можно было постучать в перегородку и велеть отвезти ее в «Тысячу и одну ночь». И что потом? Верить или не верить? Что толку в словах? Ей был необходим он.

Регина пересекла обшарпанный дворик и поднялась по лестнице. Она постучала в дверь. Никто не ответил. Она села на холодную ступеньку. Где он сейчас? Что за немеркнущие видения осаждают его? Она сжала голову руками. Надо верить в него, верить, что сотворенная мною Розалинда бессмертна и она пребудет бессмертной в глубине его сердца.

– Регина! – воскликнул он.

– Я ждала вас. Я вас долго ждала. – Она поднялась. – Ведите меня.

– Куда?

– Это не важно. Я хочу провести ночь с вами.

Он открыл дверь своей комнаты:

– Заходите.

Она вошла. Да. Почему бы и не здесь, среди этих потрескавшихся стен… Под его взглядом она была вне времени, вне пространства, обстановка не имела значения.

– Где вы были? – спросила она.

– Бродил в ночи, – ответил он и, дотронувшись до плеча Регины, добавил: – А вы… вы ждали меня! Вы здесь.

Она усмехнулась.

– Вы не аплодировали мне, – сказала она.

– Мне хотелось заплакать, – ответил он. – Может, в другой раз мне это удастся.

– Фоска, ответьте мне. Этой ночью вы не должны мне лгать. Все это правда?

– Разве я вам когда-нибудь лгал? – спросил он.

– Это не мечты, вы уверены в этом?

– Разве я похож на сумасшедшего? – Он опустил руки на плечи Регины. – Дерзните поверить мне. Дерзайте!

– А вы не могли бы предоставить мне доказательство?

– Могу.

Он подошел к раковине, а когда повернулся, Регина увидела, что он держит в руке бритву.

– Не бойтесь, – сказал он.

Она не успела пошевелиться, как из горла Фоски хлынула кровь.

– Фоска! – вскрикнула она.

Он пошатнулся и опустился на кровать; он лежал с закрытыми глазами, из разверстого горла струилась кровь. Рубашка, простыни были залиты кровью, она капала на пол. Вся кровь, что была в его теле, изливалась через глубокую зияющую рану. Схватив полотенце, Регина смочила его в воде и прижала к ране. Ее тело сотрясала дрожь. Она в ужасе всматривалась в лицо, где не было больше ни морщин, ни сияния юности, оно принадлежало трупу: на губах выступила пена, и казалось, что он больше не дышит.

Она позвала:

– Фоска! Фоска!

Он приоткрыл глаза и выдохнул:

– Не бойтесь.

Он нежно отстранил ее руку, снял окровавленное полотенце. Кровь остановилась, края раны сдвинулись. Над воротничком рубашки, окрасившейся в темно-красный цвет, остался лишь длинный розовый, зарубцевавшийся шрам.

– Это невозможно, – выдохнула она.

Закрыв лицо руками, она расплакалась.

– Регина! – выдохнул он. – Регина! Вы верите мне?

Она долго лежала неподвижно, прижавшись к этому близкому и таинственному телу, оно жило там, где времени не существовало. Потом она подняла глаза, во взгляде ее слились ужас и надежда.

– Спасите меня, – произнесла она. – Спасите от смерти.

– Ах! – вырвалось у него. – Это вы должны спасти меня!

Фоска обхватил руками лицо Регины; он вглядывался в ее черты столь ненасытно, будто хотел забрать ее душу.

– Спасите меня от ночи и безразличия, – умоляюще произнес он. – Сделайте так, чтобы я любил вас и вы – как те, другие женщины – существовали. Тогда мир обретет форму. Будут слезы, улыбки, ожидание, страх. Я стану живым человеком.

– Вы и есть живой человек, – сказала она, целуя его.

Рука Фоски лежала на лакированном столике. Разглядывая ее, Регина думала: «Сколько же лет той руке, что ласкала меня? Может, в этот самый миг плоть вдруг начнет внезапно разлагаться под воздействием тления, обнажая белые кости?.. – Она подняла голову. – Может, прав был Роже? Неужто я схожу с ума?» Полуденный свет заливал бар, где люди, у которых не было никакой тайны, удобно устроившись в кожаных креслах, пили аперитив. Это был Париж. Это был двадцатый век. Регина снова всмотрелась в руку. Сильные и тонкие пальцы с удлиненными ногтями. Ногти у него растут, волосы тоже… Взгляд Регины поднялся выше, к шее, гладкой шее, где не осталось никакого шрама. Этому должно быть объяснение, подумала она. Может, он действительно йог и ему ведомы какие-то секреты?.. Она поднесла к губам стакан перье. Казалось, в голове словно какой-то затор, губы сделались ватными. Необходимо принять холодный душ, отдохнуть. Тогда все прояснится.

– Я вернусь, – сказала она.

– А, конечно, – откликнулся Фоска и сердито добавил: – После дня – ночь, после ночи – день. Исключений не бывает.

Повисло молчание. Она взяла сумку, он не реагировал; она взяла перчатки, он по-прежнему хранил молчание. Она наконец спросила:

– Когда мы увидимся?

– А мы увидимся?..

Он глядел с отсутствующим видом на отливавшие серебром волосы молодой женщины. У нее вдруг мелькнула мысль: он в любую минуту может исчезнуть, ей показалось, что она падает с огромной высоты в пропасть сквозь толщу облаков; коснувшись дна бездны, она вновь станет былинкой, которая с приходом зимы окончательно иссохнет.

– Вы не покинете меня? – с тревогой в голосе спросила она.

– Я? Но ведь уходите вы…

– Я вернусь, – пообещала она, – не сердитесь. Нужно успокоить Роже и Анни, они, должно быть, тревожатся. – Она накрыла рукой ладонь Фоски. – Мне бы хотелось остаться.

– Оставайтесь.

Она бросила перчатки на столик и поставила сумку. Ей было необходимо чувствовать его взгляд. «Дерзните поверить мне… Дерзайте!» Верить? Он не выглядел ни шарлатаном, ни психически больным.

– Отчего вы так смотрите на меня? – спросил он. – Я что, навожу на вас страх?

– Нет.

– Разве я выгляжу иначе, чем другие?

Она поколебалась:

– Теперь нет.

– Регина! – В голосе Фоски звучала мольба. – Как вам кажется, вы могли бы полюбить меня?

– Дайте мне немного времени. – Она молча разглядывала его. – Я почти ничего о вас не знаю. Расскажите мне о себе.

– Это неинтересно.

– Интересно. Вы любили многих женщин? – вдруг спросила она.

– Всего несколько.

– Какими они были?

– Регина, оставим прошлое, – отрезал он. – Если я хочу стать человеком среди людей, мне надо забыть прошлое. Жизнь моя начинается здесь и сейчас, рядом с вами.

– Да, вы правы, – сказала она.

Молодая женщина с отливавшими серебром волосами проследовала к выходу из бара, за ней шел солидный господин; они направлялись обедать. Во внешнем мире повседневная жизнь покорно следовала естественным законам. «Что я здесь делаю?..» – подумала Регина. Она не находила что сказать Фоске. Тот, подперев подбородок рукой, упорно о чем-то размышлял.

– Нужно, чтобы вы придумали для меня какую-нибудь работу, – сказал он.

– Какую-нибудь работу?

– Ну да. У всех нормальных мужчин есть какое-то занятие.

– А что вас интересует?

– Вы не понимаете, – сказал он, – нужно, чтобы вы сказали мне, что интересует вас и чем я могу вам помочь.

– Вы не в силах мне помочь, – сказала она, – вы ведь не можете сыграть вместо меня мои роли.

– В самом деле… – Он опять задумался. – Значит, мне нужно освоить какое-нибудь ремесло.

– Хорошая мысль, – сказала Регина. – А что вы умеете делать?

– Полезного? Немного, – с улыбкой произнес он.

– Есть у вас деньги?

– Почти совсем не осталось.

– И вы никогда не работали?

– Я помогал красить дома.

– От этого мало проку, – заметила Регина.

– О, да мне самому много и не нужно! – Он добавил с разочарованным видом: – Мне бы хотелось сделать что-нибудь для вас.

Она дотронулась до его руки:

– Оставайтесь рядом со мной, Фоска, смотрите мои спектакли, не упускайте ничего.

Он улыбнулся:

– Ну, это легко. Память у меня хорошая. – Лицо его вдруг помрачнело. – Только слишком долгая.

Регина нервно стиснула его руку. Он говорил, она отвечала, как если бы все действительно было правдой: если это правда, значит меня любит человек, наделенный бессмертием. Она окинула взглядом бар: обычный мир, обычные люди, никакой тайны. Но ведь она всегда знала, что она другая. Ей казались чужими все, кто ее окружал, казалось, что ей предназначена иная судьба, чем им. С детства лицо ее было отмечено особым знаком. Она посмотрела на Фоску. «Это он, – подумала она. – Это моя судьба. Из глубины веков он явился ко мне и унесет меня в своей памяти в даль времен». Сердце ее учащенно билось. Правда ли это? Она посмотрела на руку Фоски, на его шею, лицо. Потом гневно одернула себя: «Разве я такая, как они? Разве мне нужны неопровержимые доказательства?! Он сказал: „Дерзните! Дерзайте!“» Ей хотелось дерзнуть. Даже если это окажется иллюзией, бредом, то в этом сумасшествии больше величия, чем во всей их мудрости.

Она улыбнулась Фоске:

– Знаете, чем вам следует заняться? Вам нужно писать воспоминания. Это была бы необычная книга.

– На свете вполне достаточно книг, – заметил он.

– Но эта была бы совсем другой.

– Они все разные.

Она наклонилась к нему:

– Разве вам никогда не хотелось писать?

На его лице появилась улыбка.

– Я писал в сумасшедшем доме. Писал целых двадцать лет.

– Так покажите мне.

– Я все порвал.

– Почему? Ведь это, наверное, было превосходно.

Он рассмеялся:

– Я писал целых двадцать лет. И однажды обнаружил, что это одна и та же книга.

– Но ведь теперь вы совсем другой человек, – заметила она. – Нужно начать новую вещь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.