Первый вечер

Глава 1. Пятно на солнце.

Оглушительный, резкий удар обжёг щеку, выбив из горла сдавленный писк. В ушах мгновенно поднялся тонкий, сверлящий звон, заглушая все остальные звуки. Я машинально коснулась лица: пальцы были ледяными, и эта мимолётная прохлада лишь сильнее подчеркнула то, как сильно горела и саднила кожа.

— Не смей так разговаривать с сестрой! Живо извинись! — голос отца гремел над самой головой.

Я попятилась назад, не сводя с него взгляда, он же всё наступал, массивная фигура перекрывала свет ламп. Там, в паре метров от нас, за плечом матери укрылась Эрика. На пухлых розовых губах застыла едва уловимая, торжествующая ухмылка. Стоило мне посмотреть на неё, как она тут же опустила ресницы: взгляд оставался нарочито кротким, почти святым. О, она виртуозно играла роль «бедной и несчастной» жертвы — хрупкого, беззащитного ангела, чей светлый лик посмела осквернить непутёвая сестра.

— Не буду, — процедила я, слизывая кровь с разбитой губы.

Гнев помог перебороть секундную слабость. Подавив дрожь в коленях, я заставила себя расправить плечи, с ледяным спокойствием встречая ненависть в глазах напротив. Не позволю смотреть на себя сверху вниз

— Она первая на

— Не смей лгать! — резкий, визгливый голос матери буквально разрезал воздух. — Ты вечно её провоцируешь! Тебе лишь бы довести сестру до слёз!

Женщина сделала осторожный шаг вперёд, но так и не решилась полностью выйти из-за широкой, «надёжной» спины мужа. Но даже так я чувствовала запах её духов — сладкий, приторный, удушающий аромат, от которого меня с самого детства слегка мутило.

— Конечно, мне ведь больше делать нечего! — ядовито бросила я в лицо обоим, чувствуя, как в груди вскипает застарелая обида. Хотя за столько лет глупо было не привыкнуть. — Это при вас она сама невинность. А когда мы остаёмся одни знали бы вы, что из неё выходит.

Я в упор, не мигая, посмотрела на сестру. Стоило нашим глазам встретиться, как её победная ухмылка мгновенно сползла, сменившись маской обиды. Секунда — и по щекам покатился град фальшивых, кристально чистых слёз.

— Как ты смеешь! — взревел отец, багровея от ярости. Вена на его виске вздулась. — Мерзкая, неблагодарная девчонка

Его огрубевшая ладонь снова взметнулась для удара. Но в этот раз я не зажмурилась. Не съёжилась, ожидая боли, и не отшатнулась. Пальцы стальным захватом сомкнулись на его запястье за долю секунды до того, как он успел коснуться моей кожи.

В комнате воцарилась неестественная тишина. По руке отца, прямо из-под моих сжатых пальцев, поползли чернильные волны. Тягучие, живые, они стремительно окутывали его кожу, поднимаясь к предплечью и стремясь доползти до самой шеи.

В карих глазах мужчины, ещё секунду назад полыхавших гневом, теперь явственно проступал ужас. Он судорожно дёрнулся, пытаясь вырваться, но я держала крепко.

— Зря ты бросаешься такими словами, если боишься меня, — шипением вырвалось из моего горла.

Я продолжала неотрывно вглядываться в его расширенные зрачки. Я искала там хоть каплю вины, запоздалого раскаяния или искупления. Но нет. В отражении его глаз я видела лишь себя. И в этом отражении я была не дочерью. Я была монстром.

Резко, с отвращением я отбросила его руку от себя. Отец пошатнулся и поспешно отступил назад, ближе к жене. Я обвела «семью» взглядом, в котором, казалось, не осталось ничего, кроме равнодушия.

— Жалкие трусы, — выдавила я, с трудом проглатывая колючий ком в горле. Глаза нещадно зашипало от невыплаканных слёз, но я заставила себя не моргать. Не дождутся. — Радуйтесь Вы своего добились. Но знаете что? Лучше уж быть монстром, чем такими, как вы.

Никакой реакции не последовало. Они не кричали, не спорили — просто продолжали прожигать меня настороженными взглядами, будто ожидая, что я вот-вот кого-то грохну.

— Я много просила?! — сорвалось с языка глухим, яростным рыком. Руки мелко задрожали. — Не моя вина, что мне досталась эта сила! Неужели было так сложно проявить ко мне хотя бы каплю любви?!

Эмоции внутри закипали, требуя выхода. Тень у ног, чутко отозвавшись на этот гнев, беспокойно вздрогнула, зашевелилась и уродливыми кляксами потянулась вверх по стенам. Родители синхронно втянули головы в плечи.

— Я пальцем никого из вас не тронула, — продолжала я, и голос мой звенел от накопившейся за годы боли. — Но вы и все наши «святые» родственники вините меня в каждой своей неудаче. Если беды преследуют вас, может, стоит наконец поискать причину в себе? То, что я родилась другой, не делает меня виновницей вашей никчёмной жизни.

Я резко развернулась. Тёмная сила внутри бурлила, едва удерживаемая в узде, готовая вырваться и разнести этот чёртов дом. Быстрым, размашистым шагом я направилась к лестнице. На самой верхней ступеньке я замерла лишь на секунду, чтобы бросить через плечо свой последний, холодный дар:

— Это был последний день, когда я называла вас семьёй. Наслаждайтесь тишиной — в вашем доме стало на одно чудовище меньше.

В своей тесной комнатке я лихорадочно швыряла вещи в заранее приготовленный чемодан. Я давно знала, что этот момент настанет. Я ждала его, как освобождения. Сердце больше не ныло из-за того, что приходится уходить. Да и был бы повод. Это место никогда не было моим домом.

Когда я спускалась обратно с чемоданом в руках, Эрика даже не пыталась притворяться несчастной. Её триумф был абсолютным — губы искривились в наглой, самодовольной ухмылке победительницы. Родители же сидели на кухне. Они безмятежно прихлёбывали чай из фарфоровых чашек, словно я была всего лишь назойливой мухой, которая кружила над ухом и наконец-то вылетела в окно. Они даже не обернулись.

Я толкнула дверь и шагнула за порог. Прохладный ночной воздух резко хлестнул по лицу, принося с собой долгожданное очищение. Только сейчас, оказавшись за коваными воротами этого фамильного склепа, я позволила слезам свободно покатиться по щекам.

Но это не была скорбь, это была смесь из разочарования и пьянящей, чистой радости.

Я остановилась и впервые за долгие годы вдохнула полной грудью, чувствуя, как расправляются лёгкие. Наконец-то свободна. Впереди расстилалась неизвестность, но она была тысячекратно прекраснее того ада, который я навсегда оставила за спиной.

***

Я проснулась ужасно разбитой, словно десяти часов крепкого сна и не бывало. Удушливые воспоминания о прошлом ударили по голове сильнее любого будильника. Впрочем, у этого кошмара был свой плюс — он подействовал получше самого крепкого кофе.

Я рывком сбросила одеяло, вскочила с кровати и быстрым шагом направилась в ванную, желая поскорее смыть с себя эти ненужные видения.

Тот день, он ведь был одним из лучшим. Так отчего память подкидывает мне его в виде кошмара? Я не горевала тогда, уходя с одним чемоданом, и уж точно не жалею сейчас. Стоит ли теперь ждать беды? В моём случае сны о доме, вряд ли знаменуют что-то хорошее.

Я добралась до раковины, открыла кран и плеснула в лицо ледяной водой. Кожу обожгло холодом, вот только это не сильно помогло. Из зеркала на меня всё ещё смотрела та сломленная девчонка, которую собственная семья возненавидела лишь за то, что она родилась иной.

В полумраке ванной за моей спиной едва заметно качнулась тень, словно сочувствующе приветствуя свою хозяйку. Ну подумаешь, тёмный дар. Разве это повод клеймить меня монстром?

Я нервно пригладила растрёпанные чёрные волосы, пытаясь пальцами распутать колтуны. Хотя кого я обманываю? Дело ведь не только в тени. Я ещё и духов вижу. В наших реалиях эта способность издревле считалась священным преимуществом, даром шаманов. Но существовало одно негласное правило: если в твоих жилах не течёт кровь великих кланов, а ты смеешь смотреть духам прямо в глаза — для общества ты не избранный Ты — опасное порождение бездны.

Я снова набрала в ладони ледяную воду, силясь смыть хотя бы синеватые мешки под глазами, которые затмевали золото моих зрачков. Всё ведь только-только наладилось Как мне теперь прикажете не оглядываться и не волноваться на каждом шагу?

Чтобы окончательно остудить голову и вернуть утраченный контроль, я шагнула под прохладные струи душа. Но даже это не приносило долгожданного облегчения. Стоило закрыть веки, как перед глазами то и дело вспыхивали отголоски прошлого.

Моя тесная, но всё же уютная комнатка под самой крышей, дверь которой родители не открыли ни разу — даже когда я, будучи ребёнком, сгорала от тяжёлой лихорадки на грани между жизнью и смертью. Старые вещи, сиротливо пылившиеся на верхней полке шкафа — те самые «щедрые обновки», которые Эрика милостиво позволяла мне донашивать за ненадобностью. И вечные, пронизывающие до костей холодные вечера, которые я проводила в абсолютном одиночестве, пока за стеной весело шумела моя «семья».

Я сердито, наспех обтёрлась полотенцем, на ходу замотала мокрые волосы в тюрбан и снова оказалась перед зеркалом, продолжая утренние процедуры. Руки слегка подрагивали, когда я наносила крем.

И всё же, несмотря на всю ту домашнюю гниль, по-настоящему одинокой я не была никогда. У меня всегда был Бум — верный дух, сопровождавший меня, кажется, с самых первых шагов. И старый шаман, который заменил мне любого кровного деда.

Мысли о дедушке вызвали на губах тёплую улыбку. Он спас меня от злобного духа, когда мне было девять. В ту ночь я, зарёванная, в соплях и слезах, сбежала после очередной ссоры из дома и до темноты плутала по лесу, ища путь обратно. Именно тогда на меня и наткнулся преследователь из Изнанки, жаждавший заполучить моё тело. Если бы не Кристофер

После встречи с шаманом я больше никогда — ни единой клеточкой своего сердца — не желала возвращаться в «родные стены».

Моя судьба не волновала родственников, самое главное, чтобы я не светилась на глазах, и не оскверняла их свет, своим мраком.

Именно поэтому всё своё свободное время я с тех пор проводила в уютном уединённом домике у самого края леса. Там шаман терпеливо обучал меня тому, чему, по твёрдому убеждению моих родственников, мне обучаться категорически не следовало. Кристофер открыл передо мной двери в совершенно иной мир. Он часто мягко касался моего плеча и приговаривал: «Не зацикливайся только на людском мире, Рут. Ты создана для гораздо большего».

Дедушка, как и Бум, был единственным, кто никогда не боялся моей силы. Наверное, только благодаря их вере я тогда не сошла с ума от собственного дара и научилась держать его в узде.

И пусть два года назад моё формальное обучение завершилось, мы не прекратили общаться. Напротив, каждые три месяца мы отправлялись в «путешествие», которого я всегда ждала с нетерпением. И надо же — какая ирония: благодаря кошмару я умудрилась проснуться вовремя и никуда не опоздать.

Я не спеша вышла из ванной, поправляя полотенце на голове. До назначенной встречи оставалось ещё два часа — вполне достаточно, чтобы окончательно стряхнуть с себя остатки оцепенения и вышвырнуть из мыслей осадок сна.

Комната встретила меня бодрящей, даже резкой прохладой, вовсю сквозившей из распахнутого настежь окна. Похоже, моему несносному хранителю снова стало душно. Бум замер прямо в оконном проёме, блаженно подставляя своё бесформенное тело утренним порывам ветра. Его белёсая, полупрозрачная фигура то и дело плавно колыхалась и подёргивалась от сквозняка.

По своей природе Бум был водным элементалем третьего класса — низшим духом, не помнящим ни своего истинного имени, ни момента рождения. Он годами бесцельно и скитался между мирами, пока судьба не столкнула его со мной. Я до сих пор не знала, что именно притянуло это призрачное создание к моей «неправильной» энергии, но была бесконечно благодарна ему. За то, что в гнетущем безмолвии отчего дома он выбрал остаться на моей стороне.

Я подошла к окну и решительным движением захлопнула створку — в комнате уже можно было вывешивать сосульки. Дух медленно, словно нехотя, обернулся, уставившись на меня своими круглыми лазурными глазами.

Вообще-то, по всем законам мироздания, низшим сущностям не положено иметь ни собственной воли, ни тем более эмоций. Но Бум был редким, почти невозможным исключением. Те духи, кто слишком долго пребывает подле людей, неизбежно начинают зеркалить их суть. Они постепенно обучаются чувствовать, сопереживать и — как в случае с моим хранителем — проявлять характер.

Поняв, что лафа с ветром окончена, Бум недовольно всколыхнулся. Перелетев через комнату, он демонстративно опустился в моё любимое мягкое кресло у стола и устроился в нём поудобнее, всем своим видом показывая, что крайне недоволен.

— Я не пойду с вами, — прозвучал голосок, похожий на капризный мальчишеский лепет.

— Как хочешь, — легко отозвалась я, продолжая подсушивать влажные волосы полотенцем.

Я буквально затылком почувствовала, как это полупрозрачное чудо надулось. Если бы у Бума было обычное человеческое лицо, я уверена, он бы сейчас комично выпятил нижнюю губу и раздул щёки от нестерпимого возмущения.

— Останусь здесь. Совсем один. В абсолютной тишине и одиночестве, — продолжал он вдохновенно, с театральным трагизмом нагнетать драму.

— Да-да, как скажешь, — парировала я, даже не удостаивая его взглядом и продолжая свои утренние процедуры.

— И буду делать вообще всё, что мне вздумается! — в голосе духа наконец прорезались бунтарские нотки.

— Ни секунды в этом не сомневаюсь, — я, сдерживая улыбку, наконец развернулась к нему лицом, скрестила руки на груди и выразительно посмотрела на это белёсое недоразумение в моём кресле. — На самом деле, Бум, я тоже считаю, что сегодня тебе лучше побыть дома. В наше прошлое путешествие духи-задиры снова пытались тебя спровоцировать. А у меня, если честно, нет ни малейшего желания в очередной раз разнимать ваши потасовки.

— Да они просто придурки! — взорвался «мальчишка».

От этого внезапного эмоционального всплеска вода в стакане, мирно стоявшем на тумбочке, бешено закрутилась воронкой. В следующую секунду она послушным Буму тонким столбом взметнулась к самому потолку и с громким плеском рухнула вниз, мгновенно заливая несчастный паркет.

Я лишь тяжело вздохнула, глядя на образовавшуюся лужу.

Эти «придурки», как яростно величал их Бум, на деле были духами среднего класса. По уровню развития — точно такие же взбалмошные подростки, как и мой хранитель, разве что рангом они были чуть выше, да и силой потяжелее. Они никогда не упускали случая злобно поглумиться над ним. Низший элементаль, да ещё и добровольный, преданный «прислужник» у человека — мишень, мимо которой просто невозможно пройти без издёвки.

Каждый раз, когда Бум, закипая от обиды и негодования, пытался доказать им, что он мой друг, а вовсе не раб, задиры лишь заходились в хохоте. В их жестоко выстроенном иерархическом мире сама мысль о дружбе между человеком и духом считалась абсурдом. Для них существовало только одно правило: сильный повелевает, слабый беспрекословно подчиняется.

Как и полагается капризным мальчишкам, их словесные перепалки неизменно заканчивались потасовками. Со стороны это зрелище выглядело почти комично: духи яростно осыпали друг друга стихийными искрами и брызгами, а потом, насквозь промокшие и до глубины души оскорблённые в своих лучших чувствах, обиженно разлетались по углам. Дедушка всегда советовал мне не вмешиваться в эту «песочницу», но порой мне становилось так горько за своего хранителя, что я попросту не выдерживала.

Обычно хватало пары моих взглядов, чтобы задиры поспешно стихали и улетали. Вот только на их место неизменно являлись новые. Мой призрачный друг притягивал к себе неприятности как магнит — то ли из-за своего строптивого, гордого нрава, то ли из-за того, что его судьба намертво сплелась с моей.

С судьбой «проклятой шаманки»

Именно так величали меня в мире духов. Но, в отличие от мира людей, там это прозвище не было плевком в спину, оскорблением или клеймом позора. Напротив, в Изнанке оно звучало как признание моей исключительности. «Шаманка» — потому что я способна видеть сокрытое от чужих глаз и вхожа в их тайный мир. «Проклятая» — вовсе не из-за моей тёмной магии, а от того, что я не принадлежала ни к одному великому клану и не была шаманкой в привычном понимании этого слова.

Мы с Бумом составили идеальный, хоть и безумный тандем: «неправильная» ведьма и дух, который по уровню осознанности и скрытой мощи уже давно перерос свой низший статус и вовсю дышал в спину среднему классу.

— Да-а придурки, — согласно протянула я, качнув головой и невозмутимо перешагивая через разлившуюся по паркету лужу.

Подошла к гардеробу и решительно распахнула массивные дверцы, задумчиво перебирая вешалки. Сегодня требовалось выбрать нечто особенное. Что-то более презентабельное для встречи с учителем, но в то же время достаточно удобное для предстоящего путешествия.

— Не злись на них, — добавила я мягче, наконец выуживая из недр шкафа свою любимую объёмную чёрную толстовку с глубоким капюшоном. — Ты ведь сам знаешь: они тебе просто завидуют. У тебя есть то, чего им при всей их силе никогда не достичь.

— Ну да, идиоты, что с них взять, — мгновенно оттаял и довольно проворчал дух.

Белёсое тело всколыхнулось, он подлетел ближе и завис прямо над моим плечом прохладным бесплотным облаком. Лазурные глаза Бума смерили взглядом ткань в моих руках.

— Слушай, Ру а ты не могла бы надеть сегодня что-то другое? — в его голосе снова прорезались капризные нотки. — Ты постоянно в этом балахоне туда таскаешься. У меня от него уже глаза мозолит.

— И что с того? — я даже не обернулась, критически изучая содержимое полок в поисках подходящих джинсов.

— Как это «что»?! Будешь позорить меня перед высшими сущностями! — не унимался Бум, окончательно входя во вкус. — Они же посмотрят на нас и скажут, что у моей шаманки всего одна приличная вещь во всём гардеробе. Так и зашепчутся за спиной: «Смотрите, смотрите, опять она припёрлась в одном и том же»

— Лети-ка ты отсюда, а? Тоже мне, стилист выискался, — я со смешком потянулась к нему.

Пальцы утонули в едва ощутимом, прохладном теле, на ощупь похожем на влажный утренний туман. Я шутливо, беззлобно оттолкнула навязчивое существо в сторону.

— Ну и ходи как чмоня, — обиженно буркнул «мальчишка».

Элементаль картинно, с глубоким вздохом уплыл обратно к окну. Он замер в проёме, скрестив невидимые руки на груди и делая вид, что безумно, до глубины души увлечён созерцанием пустой сонной улицы, по которой лениво кружил первый ноябрьский иней.

Я невольно улыбнулась, но всё же решила сжалиться над утончёнными эстетическими чувствами своего придирчивого сожителя. Повесив любимую толстовку обратно на плечики, я выуживала из глубин шкафа мягкий серый джемпер крупной вязки и подобрала к нему плотные классические джинсы тёмно-синего цвета.

Перед выходом высушила волосы, слегка накрасилась, а затем быстро зашнуровала любимые кроссовки, накинула на плечи лёгкую куртку и, бросив мимолётный оценивающий взгляд на своё отражение в зеркале, направилась к выходу из квартиры.

Бум, вопреки всем своим недавним клятвам остаться дома, демонстрации «гордого» одиночества и показательной обиде, неизменно последовал за мной, стоило мне только взяться за дверную ручку. Он плыл по воздуху чуть позади, строго сохраняя дистанцию в полметра и всем своим видом показывая, что просто летит мимо по своим сугубо личным, сверхважным делам.

Но слишком хорошо его знала. Мой хранитель ни за что на свете не пропустил бы нашу встречу с шаманом.

Глава 2. Ключ от Изнанки

Я неторопливо брела к месту нашей встречи — старому парку у пруда, затаившемуся в паре кварталов от моего дома. Пустые аллеи встретили меня безмолвием и тихим, унылым шорохом голых ветвей. По привычке я прошла прямиком к небольшому фонтану, чья круглая каменная чаша была до краёв заполнена тёмной, застоявшейся водой.

Остановившись, я оперлась руками о серый, покрытый слоем влажной пыли камень. Несколько секунд вглядывалась в непроглядную муть воды, скользнула взглядом по потрескавшейся фигуре девы с кувшином, а затем вновь отвернулась к пустым дорожкам парка.

Резкий, холодный порыв ветра ударил по лицу, вынуждая меня поглубже спрятаться в кокон капюшона. Я хмуро наблюдала за тем, как на угнетающих скелетах деревьев дрожат последние жёлтые листья, пока очередной порыв стужи не срывал их, безжалостно швыряя в грязь.

Терпеть не могу ноябрь. В это время года мир кажется мёртвым, выцветая до серых, неприятных глазу оттенков. В такие дни хочется запереться в четырёх стенах, обложиться книгами и не показываться на свет до весенней оттепели. Но нашу сегодняшнюю вылазку в мир духов я не пропустила бы ни за что на свете: там, среди призрачных туманов Изнанки, я чувствовала себя куда органичнее и спокойнее, чем среди обычных людей.

— Ну и где этот старикашка? — возмущённо забормотал Бум, нервно нарезая круги в воздухе. — На улице вообще-то не май месяц! Он что, не может шевелить своими ногами хоть чуточку резвее?

Окончательно «продрогнув» от сырого ветра, Бум забавно съёжился, уменьшившись до размеров теннисного мячика, и шустрым комочком юркнул в глубокий карман моей куртки. Я тихонько хмыкнула, опустила руку в карман и накрыла его ладонью, делясь теплом.

Вскоре тишину парка нарушили неспешные, размеренные шаги. Я обернулась. С противоположной стороны аллеи, укутавшись в длинное пальто тёмного цвета и объёмный шерстяной шарф, шёл мужчина. Он двигался плавно, с каким-то особым, почти гурманским наслаждением разглядывая унылые осенние пейзажи. Наставник часто называл это время года «живописным увяданием». Даже сейчас, когда природа была абсолютно нага, пуста и сера, он умудрялся находить в этой сонной спячке скрытую, утончённую эстетику.

Его светлые, пронзительные серые глаза мгновенно выхватили мой силуэт. Мужчина едва заметно махнул мне рукой, но шага при этом не ускорил — и вовсе не из-за старческой немощи, а просто потому, что принципиально никогда и никуда не торопился.

Сказать по правде, называть Кристофера «стариком» я считала почти кощунством. Несмотря на свой почтенный возраст, он сохранил безупречную статную, гордую осанку. Его взгляд оставался ясным и невероятно острым, а густые светлые волосы лишь слегка тронула благородная седина. Две серебристые пряди у висков превращали его не в дряхлого деда, а в импозантного, элегантного мужчину, который выглядел чертовски стильно и статно даже на фоне этой убогой серой осени.

— Ты, как всегда, вовремя, — негромко произнёс он, остановившись в паре шагов от меня. Его голос, глубокий и спокойный, махом разогнал ноябрьскую тоску.

Стоило наставнику подойти ближе, как Бум ожидаемо не выдержал. Он нетерпеливо заёрзал в кармане, пулей вылетел наружу, мгновенно вернув себе прежние размеры, и принялся возмущённо парить над головой шамана.

— Где тебя бабки носят, старый?! — сердито пропищал он, заходя на крутой вираж перед лицом Кристофера. — Мы тут уже в сосульки превратились, пока тебя ждали!

— Прости-прости, — с мягкой, обезоруживающей улыбкой отозвался мужчина. Он даже не вздрогнув от этого яростного призрачного налёта. — Заглянул по пути в одну лавку на углу. Подумал, что перед долгой дорогой нам двоим — ну, то есть троим, — не помешает немного подкрепиться чем-нибудь сладким.

Кристофер неторопливо запустил руку в свою небольшую кожаную сумку, висевшую на плече, и извлёк оттуда пару шуршащих крафтовых пакетов. Густой, умопомрачительный аромат свежей выпечки мгновенно разрезал стылый, промерзший осенний воздух, заставляя меня невольно зажмуриться, улыбнуться и сделать шаг навстречу этому внезапному теплу.

Наставник с тёплым прищуром протянул мне первый свёрток. Сквозь тонкую бумагу пальцы сразу ощутили приятный, живой жар. Внутри оказалась пышная, золотистая улитка с корицей, щедро политая липкой сахарной глазурью. Моя неоспоримая слабость, о которой дедушка, конечно же, помнил.

Буму же достался пакет поменьше. Внутри заманчиво шуршало сухое рассыпчатое печенье, вырезанное в форме разных зверушек. Вообще-то духам человеческая еда была ни к чему: они не знали голода и не были способны оценить сложный букет вкусов. Но Бум и здесь упрямо шёл наперекор законам мироздания. Он обожал эти печенья с той же чистой, детской непосредственностью, с какой любила их я много лет назад.

Выглядело это всегда уморительно: стоило духу с восторгом «проглотить» фигурку, как лакомство почти сразу, невредимым, проваливалось сквозь его полупрозрачное тело и шлёпалось на землю. Но дух каждый раз приходил в неописуемый восторг, искренне уверяя нас с шаманом, что ничего вкуснее в своей призрачной жизни не пробовал. Вот и сейчас он радостно «захрустел», заставив Кристофера тихо рассмеяться.