Река Вечного возвращения
На бумаге была изображена ящерица, застывшая на солнечном камне. Каждая чешуйка, каждый блик в ее глазах были выписаны с такой тщательностью и вдохновением, что казалось, вот—вот услышишь шуршание ее кожи по бумаге.
— Небеса, — прошептала я, — как же это красиво.
Так мы провели вместе несколько часов. Он показывал мне свои свитки с изображением птиц, змей, бабочек, а я молчала и слушала его редкие, отрывистые, но полные глубокого смысла пояснения. Не был он дурачком, он был прекрасным молодым человеком, чью гениальность даже не стремились осознать.
Когда нас позвали к ужину, я взяла с собой несколько его лучших работ. Он это видел, но не сделал мне замечание.
Вечерний прием проходил в главном павильоне. Там уже собрались все домочадцы. Мы с Ли Лунем припозднились, поэтому пришлось приносить извинения. Ли Жунь, выглядел уставшим, но увидев меня, моментально оживился.
— Моя дорогая Ли Вэй, как прошел твой день? Надеюсь, ты отдохнула после дороги? — спросил он, и в его глазах читалась все та же виноватая забота.
Сестрицы и мачеха переглянулись. Думаю, они ждали жалоб.
— День был прекрасным, отец, — ответила я с мягкой улыбкой. — Я провела его с братом. Мы много беседовали.
За столом воцарилась тишина. Ли Цзяо едко усмехнулась, Ли Ся уставилась на свою тарелку, а Ван Яньси замерла с палочками в руке.
— С Лунем? — переспросил отец с нескрываемым удивлением и повернулся к сыну. — Но он же... он редко с кем говорит.
Бедный Ли Лунь, он не ожидал столько внимания. Еще горше оттого, что никто не обращался к нему напрямую. Его обсуждали, но в третьем лице, словно он пустое место.
Мой брат часто задышал, а потом резко поднялся. Он не спросил разрешения, ничего не сказал, но быстро выскользнул за дверь.
— Какое невежество, — покачала головой Ван Яньси. — Прости, Ли Вэй, что тебе пришлось это увидеть. Может быть, — она с вызовом посмотрела на супруга, — вскоре твой братец отправится в лечебницу. Я ищу подходящие.
В лечебницу? Ли Лунь? И его они называли больным? По—моему, больными следовало назвать отца, мачеху и тех, кто не замечал талантов юноши.
— Простите, матушка, — осторожно начала я, — но зачем отправлять его в лечебницу?
— Он же не говорит, — закатила она глаза.
— Возможно, ему просто не с кем было говорить по—настоящему, — мягко парировала я. — Знаете ли вы, батюшка, — повернулась я к Ли Жуню, — что ваш сын очень талантливый художник?
Не дав ему опомниться, я развернула один из свитков прямо на столе. На нем была изображена обезьяна, свисавшаяся с веток. Каждый волосок на ее теле, каждая складочка кожи, умный и озорной блеск в глазах — все было живым.
Ли Жунь замер. Он смотрел на рисунок, и его лицо медленно менялось. Исчезла усталость, исчезло снисхождение. Его глаза расширились от чистого, немого изумления.
— Это... Лунь? — он прошептал, тыча пальцем в свиток. — Мой сын... нарисовал это?
— Да, он, — подтвердила я. — Больные такого не напишут.
Кажется, мои слова повлияли на отца. Он потер лоб и обернулся на коридор, где скрылся его сын.
Ван Яньси медленно опустила палочки. Ее лицо было покрыто маской спокойствия, но я отметила, как она побелела. Да и сестрицы прищурились. Их бесило, что я, только вернувшись, уже перевернула все с ног на голову, указав на ценность того, кого они с малолетства презирали.
Отец медленно провел пальцем по бумаге, по изящной лапке обезьяны.
— Вэй, доченька. Как ты до него достучалась? Расскажи мне о нем, — тихо попросил он, и в его голосе прозвучало пробудившееся уважение. — Расскажи мне о моем сыне.
Глава 6. Ли Вэй
Я сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. Это был шанс. Шанс облегчить участь брата, проложить мост между двумя мирами — миром обычных людей и миром Ли Луня, столь же сложным и прекрасным, как свиток с изображением тысячи гор и рек. Полагаю, положи я настоящий свиток перед ним, а после забери его, он бы точно помнил все названия и расположение. И если получится... то я уже почту память Ли Цзянь.
— Отец, — начала я, тщательно подбирая слова. — Лунь… он просто видит мир иначе. Его разум — это не упорядоченная полка с трудами ученых, а дикий, цветущий сад, где мысли порхают, как птицы с разноцветными крыльями. Многие величайшие умы в истории слыли чудаками. Их гений часто скрыт от толпы, требующей банального порядка. Ли Лунь просто не похож на нас.
Я хотела сказать больше, хотела объяснить, что его способность общаться с природой, его дар художника — это не безумие, а форма магии, чистого восприятия, утраченного большинством.Но мой голос был перекрыт холодным, мелодичным тембром мачехи.
— И откуда моей падчерице знать о величайших умах? — Ван Яньси произнесла это с притворной легкостью, поднося к губам фарфоровую чашку с чаем. — Разве в монастыре, среди молитв и покаяний, вы изучали науки? У вас было время на чтение книг? Ли Вэй, я понимаю, что тебе больно видеть повзрослевшего брата таким... таким ребенком, ты желаешь его оградить и защитить, но отрицание проблемы не поможет.
Она сердечно улыбнулась, но в ее глазах не было ни капли тепла.
— Матушка права, — тут же, словно сорока, подхватила Ли Цзяо. — Несколько удачных набросков еще не делают из братца мудреца. Любой художник с рынка нарисует птицу красивше. У Луня, видимо, слишком много свободного времени, вот и отточил мастерство.
Ли Ся лишь молча кивнула, ее взгляд беспомощно метался между матерью и отцом.
Я сжала пальцы под столом. У меня не было авторитета, не было веса в этом доме, чтобы отстоять свою правду. Будет глупо доказывать, что врачевать и ставить диагнозы я как раз умею. В чем—то Ван Яньси права. Где бы я всему научилась?
Генерал Сюй Цзе мне поверил, потому что воочию увидел мои таланты, еще он был наслышан о моем храбром походе на гору, да и в целителе нуждался безмерно.
Но, сидя в кругу семьи, я бы поостереглась рассказывать им, что навестила трех сестер хулицзин, которые, чисто гипотетически, могли меня чему—нибудь научить. Они сослали Ли Цзянь из дому за плохой гороскоп. Проведают про хулицзин, охраняющих вход в Подземное царство, и участь моя станет хуже.
И все равно... обидно. Мои слова были для них лишь шепотом на ветру.
Ли Жунь тяжело вздохнул. Проблеск интереса в его глазах погас, сменившись привычной усталой грустью. Он отпил чаю, и его плечи снова ссутулились под грузом разочарования.
Именно в этот момент тягостного молчания слуга почтительно доложил о гостях.
Я вскинула брови, удивляясь сообщению. Час поздний, неприлично расхаживать по гостям, когда хозяева вот—вот отправятся ко сну. Но потом обратила внимание, что мачеха и сестры довольно богато одеты, нацепили на себя дорогие украшения, и чем—то напоминали мне блестящие фантики.
Все было запланировано. Они заранее кого—то ждали, но меня не предупредили.
На фоне женской части семейства я смотрелась очень бедной родственницей, едва ли отличалась одеянием от той же Сяо Лянь к примеру. Кажется, это было спланировано намеренно, иначе почему Ван Яньси переглянулась с Ли Цзяо и мельком улыбнулась?
В зал вошли двое, а за ними потянулось с десяток слуг. Все глубоко поклонились, и я последовала примеру, не понимая, что происходит.
Первым к столу просеменила женщина в алом халате. Холодная, величественная, смутно походившая на мою мачеху.
— Госпожа Ван Гуйжэнь, — не поднимал головы отец, — я так рад, что вы нас навестили, захотели разделить нашу радость.
Я не ослышалась? Ван Гуйжэнь? Именем Гуйжэнь нарекали наложниц императора второго ранга. Высоко же прыгнула эта женщина. Но раз она из семьи Ван, то я догадалась, что она и Ван Яньси родственницы. Думаю, они родные сестры.
— Ли Жунь, давай оставим все формальности, — рассмеялась Ван Гуйжэнь. — Я с семьей, а не на официальном приеме. — Она повернулась к сестре, потом к племянницам. — Яньси, рада видеть тебя здравствующей и процветающей. Цзяо, Ся, а вы выросли. Превратились в прекрасных лебедей.
— Садись, Гуйжэнь, — попросила ее Ван Яньси. — Расскажешь нам о своей жизни.
— Как же я могу? Моя жизнь совсем не интересна. Это она? — властный взгляд женщины вперился в меня. — Это ваша дочь Ли Цзянь, бедная малышка, которую оговорил прохвост и обманщик? Ли Цзянь, подойти к своей тете, дай на тебя наглядеться. Ты такая маленькая, худая и хилая. Как замечательно, что доблестный генерал Чжоу Юй указал всем на ошибку.
Ослушаться я бы не посмела. Все—таки Ван Гуйжэнь занимала очень высокое место в иерархии, но ни на мгновение не поверила ее словам. Совсем ей меня не жаль, она даже в своей скорбной речи умудрилась меня оскорбить, назвав хилой и худой.
— Да, наша Ли Цзянь снова с нами, — выдохнула утомленно Ван Яньси, — но теперь она предпочитает имя Ли Вэй. И мы позволили ей так называться.
Наложница императора нахмурилась, но не успела ничего сказать. Зато кое—кто другой высказался.
— Как это грубо, — подошел к столу мужчина, сопровождавший Ван Гуйжэнь, и почтительно поклонился Ли Жуню. — Как можно отринуть имя, данное родителями, и изменить его на другое?
Воздух завибрировал. Меня оскорбили, имя не приняли. Мне следовало ответить, но не устраивать же сцену из—за одного наглеца?
К счастью, до отца дошло, что слова были неуместными и злыми. Он поспешно попытался сгладить обстановку, занявшись представлением имен.
— Господин Ань, позволь представить, это моя старшая дочь, Ли Вэй. — он натужно улыбнулся мне. — Вэй, это господин Чао Ань, первый секретарь и правая рука Его Величества.
Чао Ань склонил голову в мою сторону, и на этот раз его поклон был чуть более глубоким, но глаза оставались непроницаемыми.
— Госпожа Вэй. Буду звать вас так, раз вы об этом просили. Слышал, вам довелось пережить немало тягот. Рад видеть вас в здравии, под кровом вашей семьи.
Я лишь молча кивнула. Ответа от меня не требовалось. Чао Ань занимал меня мало, вряд ли будем видеться часто, но он внезапно сел подле Ли Цзяо, и та обрела оттенок сочной, спелой сливы.
Это… любопытно.
Прежде чем я успела отвернуться, Ван Яньси заметила мой взгляд. Она обращалась ко мне, но смотрела на Чао Аня с материнской гордостью.
— Вэй, скоро ты сможешь называть господина Аня братом. Он наш давний друг. Мы все невероятно обрадовались, когда он почтил нашу скромную обитель своим вниманием и попросил руки твоей сестры, Цзяо. Это великая честь для нашего дома.
Жених Ли Цзяо. Про себя я мысленно присвистнула. Партия и впрямь была блестящей. Первый секретарь императора — это не просто чиновник, это тень власти, человек, в чьих руках завязывались и развязывались нити бесчисленных интриг. Ли Цзяо со своей наигранной скромностью и горящими щеками, казалось, вот—вот взлетит к потолку от счастья.
Ван Гуйжэнь тем временем занялась расспросами.
— Ох, бедная ты девочка, монастырь... — протянула она, словно пробуя на вкус это слово. — Должно быть, годы, проведенные в молитвах и покаянии, были суровым испытанием для юной девицы. Вдали от светских раутов, поэтических собраний... За какими занятиями ты коротала время, дитя? Тебя хоть чему—то те жестокие надзирательницы обучили? — Она сделала небольшую паузу, вкладывая в последнее слово тонкую насмешку.
Я опустила глаза, изображая смирение. Если бы не память Ли Цзянь, возможно я бы поверила ее сочувствию, настолько натурально она вздыхала. Но Ли Цзянь жила в этой семье, здесь притворство в крови у всех.
— Вы правы, госпожа, светских развлечений там не водилось, — ответила я тихим, но четким голосом. — Но одиночество — удивительный учитель. Оно заставляет вслушиваться в шепот ветра, вчитываться в строки, которые в суете мира остаются незамеченными. — Я позволила себе поднять на нее взгляд. — А еще в монастыре была библиотека. Пусть и небольшая, и пыльная, но в ней находились труды, забытые столичными модниками. Когда душа томится по знанию, ее не остановить ни каменными стенами, ни запертыми воротами.
Повисла тишина. Мои слова, лишенные дерзости, но политые скрытой силой, бросили вызов представлениям Ван Гуйжэнь о невежественной затворнице. Чэнь Ань слегка склонил голову набок, в его взгляде мелькнула тень интереса.
В этот момент слуги внесли новый чайник. Аромат, который разлился по залу, был новым: густым, смолистым, с горьковатыми нотами полыни и сладким послевкусием горных трав.
— "Серебряные иглы с пика Белого облака", — с гордостью произнесла Ван Яньси, разливая чай по фарфоровым чашкам. — Его даровал моей сестре сам император.
Я сделала небольшой глоток. Чай был и впрямь восхитителен, сложен и многогранен. Но что—то подсказывало мне, что это афера, устроенная мачехой. Не стала бы она так разоряться на нелюбимую падчерицу. А уж колкости ее властной сестры даже не оставляли места для раздумий.
Они хотят унизить меня, но я не улавливаю сути.
— Скажешь тоже, обычный чай. Весь Запретный город наслаждается его вкусом, — чуть покраснела Ван Гуйжэнь.
Потом она сделала величественный жест рукой. Одна из ее служанок поднесла ларец, а когда его открыли, все домашние ахнули.
Тут я совсем растерялась и обернулась на Сяо Лань. Она пожала плечами, явно показывая, что тоже не понимает, отчего все восхищены подношением.
Внутри лежала… груша. Да, красивая, да спелая, но почему ей все восторгаются?
— Ох, Вэй, ты верно не знаешь, каким подарком нас одарила Ван Гуйжэнь, — спохватилась мачеха. — Это хрустальная груша сорта "лунный свет". Она растет лишь на залитых лунным светом склонах далекого Шэньчжоу. Мы разделим его на всех.
Ван Яньси лично взялась за нож и аккуратно разрезала плод. Аромат, хлынувший наружу, был ослепительным — смесь персика, жасмина и чего—то неуловимого. Самую сердцевину, самую сочную часть, с темными, похожими на икринки, семечками, она отделила, положила на тарелку и, простирая руку через весь стол, предложила мне.
— Наверстай упущенное, дитя, — прозвучал ее голос, медвяный и острый, как лезвие. — Вкуси, наконец, блага цивилизации, которых была лишена все эти годы.
В это же мгновение сознание словно раскололось на две части. Мне было так больно, что я чудом не вскрикнула. Следом перед глазами возникли картинки, а еще позади засуетилась Сяо Лань, будто сообщавшая, что грушу есть не следует.
Память Ли Цзянь услужливо подсказала, что груша щедро наделена танином. Лечебным веществом, способствующим улучшению пищеварения, избавлением от токсинов, улучшению показателей в крови. Но если его много, то эффект будет подобен яду. Больше всего танина накапливалось в сердцевине. А перед этим мы пили вкусный чай, который был собран из трав, содержащих злополучное химическое соединение.
Я приняла блюдце и положила его перед собой.
Вряд ли Ван Яньси, да и все остальные в курсе, что такое танин, просто мачехе или Ван Гуйжэнь известны последствия, которые произойдут после чаепития и наслаждения фруктом. Мне определенно станет плохо, я почувствую тошноту, резкую боль в животе. Я не умру, это факт, но сильно опозорюсь перед наложницей императора и женихом моей сестры.
И что мне делать? Отказаться? Тогда я прослыву грубиянкой. Согласиться? Тогда я непременно испорчу память о Ли Цзянь.
На ум не пришло ничего лучше, чем:
— Это слишком щедрый жест, — я картинно поднесла пальцы к уголку глаз, утерев несуществующие слезы. —Матушка, вы так добры. Я не могу вкушать сердцевину плода одна, ведь я, наконец—то, обрела семью. Прошу вас, умоляю, не отказывайтесь. Давайте разделим сердцевину плода на всех. Отец, — повернулась я к Ли Жуню, — только ты и сможешь разрезать настолько ценный подарок госпожи.
Хозяин дома, муж Ван Яньси, очевидно, понятия не имел, что в этой груше есть какой—то злой умысел. Он с отеческой лаской и восторгом взглянул на меня и моментально согласился.
Ли Жунь, с видимым удовольствием разрезал драгоценную сердцевину груши на аккуратные дольки, стараясь, чтобы каждому досталось поровну. Его движения были плавными, исполненными гордости за то, что в его доме чествуют столь дорогого гостя и вкушают столь изысканный плод. К тому же он радовался и моей прозорливости. Я не показала жадность или беспечность, напротив, старалась позаботиться обо всем. Отеческое сердце дрогнуло.
Я наблюдала, как слуги разносят маленькие фарфоровые тарелочки с прозрачной, сочной мякотью. Мой взгляд скользнул по лицам собравшихся.
Ли Цзяо, чьи глаза блестели от алчности и самодовольства, почти выхватила свою долю из рук служанки. Она даже не стала дожидаться остальных, откусив большой кусок и закрыв глаза от наслаждения. На ее лице читалось торжество: она вкушала не просто фрукт, а символ своего превосходства, знак близости к тете—наложнице и могущественному жениху. Я мысленно покачала головой. Вот кого следовало бы уличать в невежестве и жадности, а не меня.
Ли Ся, моя младшая сестра, оказалась куда проницательнее. Она украдкой посмотрела на свою мать и тетку, заметила их неподвижность, их слишком уж отрешенные лица, и ее пальцы замедлились. Она лишь прикоснулась губами к кусочку, сделала вид, что пробует, и затем незаметно отодвинула тарелку, как будто сыта. Умная девочка. Инстинкт самосохранения у нее был развит куда лучше, чем у старшей сестры.
Что до самих виновниц этого спектакля, Ван Яньси и Ван Гуйжэнь, то они и не подумали притронуться к своим порциям. Они лишь подняли блюдца с изящным, ничего не значащим видом, сделали вид, что откуда—то сверху наблюдают за трапезой, и поставили их обратно, нетронутыми. Их чаи тоже оставались полными.
А я… я медлила. Я взяла свою долю, поблагодарила отца сладким, подобострастным голосом, который самой себе был противен, и сделала вид, что внимательно изучаю дарованную мне частичку "цивилизации".
Я не беспокоилась об отце — он, как и Чао Ань, на протяжении всего вечера пил крепкое рисовое вино, и его чашка чая стояла нетронутой. Мужчины оказались мудрее нас, женщин, в своем выборе напитков. С другой стороны, никто никогда не ждет подвоха от чая. Неприятные последствия куда чаще приносят в жизнь крепкие вина.
Последующие полчаса тянулись мучительно долго. Мы поддерживали видимость беседы. Госпожа Ван Гуйжэнь рассказывала разрозненные истории о жизни в Запретном Городе, Чэнь Ань вставлял учтивые, выверенные реплики, а я сидела с опущенным взором, изображая внимательную слушательницу. Но все это было фарсом. Настоящее действие разворачивалось в молчаливой игре нервов.
Я видела, как пальцы Ван Яньси судорожно сжимали край стола, белея в суставах. Я видела, как Ван Гуйжэнь слишком часто и мелко дышала, ее высокомерный взгляд то и дело возвращался к Ли Цзяо, выискивая признаки недомогания. Они нервничали. Смотреть на меня перестали.
Их раскрытый план должен был сработать, но атаковал не того человека. Они ждали моего падения, а я заставила их мучиться неведением о судьбе дочери и племянницы.
Наконец, грянул гром.
Сначала Ли Цзяо просто побледнела и притихла, потом на ее лбу выступили капли пота, не от жары, а от внутреннего жара. Она беспокойно заерзала, и вдруг ее лицо исказилось гримасой невыразимой тоски и боли. Оно позеленело, приобретя цвет тухлого бамбука.
— Матушка… — просипела она, хватая себя за живот, будто пытаясь вырвать изнутри какой—то клубящийся черный шар. — У меня… живот…
Ее слова прервал громкий, неприличный, душераздирающий рвотный позыв. Она не успела даже отвернуться. Ее тело содрогнулось в конвульсиях, и она, с грохотом опрокинувшись, рухнула на роскошный ковер, расшитый золотыми фениксами. Ее изящное платье мгновенно испортилось, воздух наполнился кислым, отвратительным запахом непереваренной пищи и горькой груши.
Наступил миг ошеломленной тишины, а затем зал взорвался хаосом.
Ван Яньси вскочила с места с таким криком, будто ее пронзили мечом.
— Цзяо! Доченька моя!
Она ринулась к Цзяо, жестом призвала слуг, но ее взгляд, полый от ужаса, метнулся ко мне. В ней вспыхнула неподдельная, дикая ярость.
Она выставила на меня дрожащий палец и сорвалась на душераздирающий визг.
— Ли Вэй, мерзавка. Это ты отравила ее. Получается, ты знала, что этот чай и груша вызывают тошноту. Специально скормила все моей дочери, да? — она не отдавала себе отчета, забылась, не осознавала, что выдает себя. — Я знала! Я знала, что монастырская грязь, что въелась в тебя за эти годы, принесет в наш дом лишь яд и погибель. Астролог был прав. Ты демон в обличие женщины.
Все замерли, глядя на меня. Взгляд отца был полон ужаса и недоверия. Чао Ань отодвинулся, его лицо застыло в маске холодного наблюдения. Ван Гуйжэнь смотрела на сестру с паникой, смешанной с упреком: та слишком много сказала.
А я… внутри меня все застыло. Весь страх, вся неуверенность, вся боль — они испарились, уступив место леденящему, кристально чистому спокойствию. Не этого ли я добивалась?
Нет, не этого. Если в мои намерения и входила месть, то она бы точно не была обращена на сестер. Увы, мне пришлось защищаться. Жаль, что дурочка Ли Цзяо попала под этот перекрестный огонь.
Я медленно, с благородным достоинством, которое, должно быть, со стороны выглядело чудовищным на фоне сестриных судорог, поднялась с места.
— Принесите простой рисовый отвар и древесный уголь. Немедленно, — велела я всем слугам.
Судя по глазам Сяо Лань, она все выполнит безукоризненно.
Я подошла к Ли Цзяо, встав на колени рядом с ее дергающимся телом, не обращая внимания на смрад. Я аккуратно положила ей руку на лоб, потом на запястье, проверяя пульс. Учащенный, нитевидный. Как и ожидалось. Затем я подняла глаза на отца. Его лицо было бледным, как полотно.
— Отец, успокойся, — сказала я, и мой тон был ровным, почти врачебным. — Сестра не умрет. Это не яд. — Я повернула голову и уставилась прямо в искаженное яростью и страхом лицо Ван Яньси. — Это просто… дурное сочетание, — продолжила я, — Драгоценная груша "Лунный Свет" не терпит соседства с поданым чаем. Ли Цзяо будет мучиться одну ночь, но наутро ей полегчает.
— Ты… ты уверена, доченька, — моргнул несколько раз Ли Жунь.
Кажется, он испытал облегчение, пропустив мимо ушей обвинения его супруги.
— В монастыре я часто врачевала, — честно приврала я. — Интересовалась медициной. Ли Цзяо плохо, но она не погибнет.
Мою сестрицу уже повели в опочивальню, придерживая ее с двух сторон. Рвотные позывы у нее не останавливались, но она чуть порозовела, когда облегчила содержимое желудка.
— Зачем ты ее слушаешь, Жунь? — вскрикнула Ван Яньси. — Вызови лекарей. Мое дите при смерти. А ее, — мачеха с ненавистью обратила на меня свой взор, — верни туда, откуда она пришла.
Я повернулась к мачехе. Подобную фразу стерпеть было уже невозможно.
— Любезнейшая матушка, а в чем я провинилась? Как я могла отравить любимую сестрицу? Разве невежда из провинциального монастыря знала что—то про лунную грушу? Все мои догадки, — я прошла мимо и коснулась локтя отца, даже шагнула за него, словно старалась спрятаться. — Сегодня весь вечер все сетовали о недостатке моего образования, но… матушка, вы—то были в курсе, что чай и плод несовместимы. Несколько минут назад вы сами об этом сказали. Раз вы знали о пагубном сочетании, — и здесь мой голос стал острее клинка, — то зачем же вы подали их вместе? И зачем так настойчиво вручили отравленную сердцевину именно мне?
Глава 7. Сюй Цзе
Тени в рабочем кабинете ге
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: