Маттиола

Они цветут в полнолуние

Я проснулся.

Первым пришло ощущение – липкого, затягивающего плена. Не одеяло, а какая-то плотная плёнка сковала тело, не давая пошевелиться. Я попытался приподнять веки, и они разлепились с трудом, будто смоченные сахарным сиропом. Сознание плыло, было тяжело, пусто и странно безмятежно, как после долгой болезни, когда ты ещё не совсем вернулся в себя.

Потом почувствовал запах.

Медный, резкий, сладковато-прогорклый. Знакомый до тошноты запах крови. Не капли из порезанного пальца, а много. Очень много.

Лёгкая отрешённость сменилась нарастающей волной паники. Попытался сесть, и моё тело взвыло от протеста. Каждая мышца, каждый сустав ныли и гудели, будто я только что пробежал марафон с грузом за плечами. Нечеловеческая усталость, глубокая, костная.

Я опустил взгляд.

Руки. Мои руки были в крови. Засохшая бурая корка покрывала кожу от кончиков пальцев до локтей, забивалась под ногти. На простынях, скомканных и сползших на пол, красовались ржавые разводы и отпечатки. На моей белой футболке цвел уродливый багровый цветок.

– Что?.. – попытался я издать звук, но из горла вырвался лишь хриплый, беззвучный выдох.

Я свесил ноги с кровати, и ступни утонули во что-то влажное и холодное на ковре. Я не стал смотреть. Мозг отказывался складывать картинку воедино, цепляясь за обрывки вчерашних воспоминаний: ужин, телевизор, спокойный вечер. Обычный вечер.

Мне нужно было умыться. Смыть это. Смыть – и всё вернётся на круги своя.

Пошатываясь, я поднялся и побрёл в сторону прихожей, где было зеркало. Ноги подкашивались, в висках стучало. Шёл, не глядя по сторонам, боясь увидеть что-то, что разрушит хрупкий иллюзорный мир, в котором я ещё пытался укрыться.

Дошёл до зеркала и поднял голову.

В отражении на меня смотрел незнакомец. Бледный, осунувшийся, с всклокоченными волосами и пустыми, потухшими глазами. И на его шее, от уха до ключицы, расцветал причудливый узор. Не синяк, не сыпь. Яркие, кроваво-красные пятна, похожие на лепестки, только что сорванного цветка. Они будто светились изнутри, медленно, лениво отступая, растворяясь в коже на моих глазах. Я машинально потёр одно из них – кожа была чистой. Они исчезали.

И тут мой взгляд упал ниже, на тумбу у зеркала.

На ней лежал кухонный нож. Большой, с широким лезвием. Весь в тех же бурых разводах.

Лёд тронулся. Лёд в моей груди, в моей голове. Треснула скорлупа отрицания.

– Маша.

Её имени было достаточно, чтобы обрушить всю плотину. Я рванулся обратно, в спальню, сердце заколотилось так, что перехватило дыхание.

И увидел её.

Она лежала на полу, у кровати, в своей любимой голубой ночнушке. Теперь ночнушка была не голубой. Её волосы, такие мягкие и пахнущие яблоком, были слипшимися, тёмными. Глаза были закрыты, будто она спала, но неестественная бледность и тишина, исходившая от неё, кричали громче любого звука.

Я рухнул на колени рядом, протянул руку, дотронулся до её щеки.

Холод.

Кожа была холодной и восковой.

– Маш… Машенька… прости… – я бормотал что-то бессвязное, тряся её за плечо, пытаясь разбудить, зная, что это бесполезно. Знание это было огромным, тяжёлым камнем, который давил на грудь, не давая дышать. Это сделал я.

Это были мои руки.

Мои.

Животный, первобытный ужас поднялся из самого нутра, сдавил горло. Меня вырвало прямо на пол, рядом с ней. Спазмы сотрясали тело, смешиваясь с рыданиями.

И тут я услышал.

Тихий, прерывивый плач. Из соседней комнаты.

Лиза. Наша дочь. Наша трёхлетняя Лиза.

Что она видела?

Слышала?

Боже, она же одна там, в темноте.

Я попытался встать, но ноги не слушались. Пополз. Выбрался из спальни, оставляя за собой кровавый след, дополз до её комнаты. Дверь была приоткрыта.

Она сидела на кроватке, прижав к себе старого плюшевого мишку, и тихо, безнадёжно хныкала, её маленькие плечики вздрагивали. Увидев меня, она испуганно притихла, её огромные глаза, полные слёз, смотрели на меня с ужасом.

Не с любовью, не с радостью.

Со страхом.

– Папа… испачкался… – прошептала она.

И в этот момент что-то во мне сломалось окончательно. Острая боль, вина и ужас пронзили меня, а затем так же резко отступили, оставив после себя лишь густое, всепоглощающее онемение. Пустоту. Я не чувствовал ничего. Ни боли, ни страха, ни горя. Только вату в голове и ледяной ком в груди.

Я поднялся, подошёл к ней, взял на руки. Она не сопротивлялась, просто замерла, вся напрягшись. Отнёс её в гостиную, усадил на диван, завернул в плед. Действовал как автомат.

Потом вернулся в спальню. Подошёл к Маше. Посмотрел на неё. Ничего не чувствуя.

Я не помнил, что произошло. Не помнил ничего из той ночи. Но я знал. Знал, что это был я.

И это знание было страшнее любого монстра из-под кровати. Оно было мной.

И оно останется со мной навсегда.

Шрамы которые не заживают

Десять лет – это целая жизнь. Но в нашем случае это просто отсрочка между одним кошмаром и другим.

Утро начиналось с одного и того же ритуала. Я просыпался от знакомого стука в висках, еще до того, как будильник успевал издать свой первый звук. Шесть тридцать. Вздох, глубокий, будто готовящий меня к новому дню, к необходимости снова притворяться человеком. Я поворачивался и смотрел на стену напротив кровати. Не на фотографию, которую давно убрал в коробку, а на календарь.

Он был нашим семейным алтарем, местом поклонения страху. Большие, угрожающие цифры, а внизу – аккуратные, почти каллиграфические пометки. Два числа в этом месяце, обведенные не просто красным, а алым, ядовитым цветом, кричащим о опасности.

Полнолуние.

До следующей Ночи Маттиол оставалось три дня.

На кухне пахло кофе и тишиной. Я стоял у плиты, переворачивая яичницу, и чувствовал ее взгляд у себя за спиной. Лиза сидела за столом, уткнувшись в телефон. Ее поза – сгорбленная, закрытая – была таким же привычным элементом утра, как и закипающий чайник.

– Сок взяла? – спросил я, ставя перед ней тарелку.

Она молча кивнула, не отрываясь от экрана. Ее волосы, такие же, как у Маши, цвета спелой пшеницы, были собраны в небрежный хвост. В шестнадцать она была живым отражением своей матери – те же четкие линии бровей, тот же разрез глаз. Но в этих глазах никогда не было маминой теплоты. Там жила вечная настороженность, тень, отбрасываемая мной.

– После школы – сразу домой, – сказал я, садясь напротив. Голос прозвучал слишком жестко, поучающе. Я тут же попытался смягчить удар. —Ладно? Договорились? В четверг у них обострение, ты знаешь.

– Я знаю, – отрезала она, наконец подняв на меня взгляд. В ее глазах читалось знакомое раздражение, смешанное с усталостью. – Ты повторяешь это каждый раз. Я не идиотка.

– Я не это имел в виду.

– А что ты имел в виду? – Она отодвинула тарелку, яичница осталась почти нетронутой. – Что я могу сама не найти дорогу домой? Или что ты боишься отпускать меня одну? Со мной. Или с собой?

Воздух на кухне сгустился, стал тяжелым. Она всегда умела бить точно в цель. Я потянулся за своей кружкой, стараясь, чтобы рука не дрожала.

– Я просто беспокоюсь о тебе.

– Десять лет беспокоишься, – прошептала она, и в ее голосе прозвучала не детская обида, а глубокая, взрослая горечь. – Интересно, ты так же беспокоился о маме в ту ночь?

Удар пришелся прямо в солнечное сплетение. Я замер, чувствуя, как по телу разливается ледяной жар. Она снова это сделала. Бросила эту фразу, как заточенный нож, и отошла в сторону, наблюдая, как я истекаю кровью. Она ненавидела меня. Я был в этом уверен. Ненавидела за то, что отнял у нее мать, за то, что заставил ее жить в этой вечной тюрьме предосторожностей. Но вместе с этой ненавистью существовала и привязанность – странная, болезненная, как сросшаяся кость. Я был всем, что у нее осталось. Единственной константой в ее разрушенном мире. И она не могла от этого избавиться, как не могла и простить.

Она встала, отнесла тарелку к раковине.

– Мне пора. У нас тест по алгебре.

– Лиза… – начал я, но слова застряли в горле.

Что я мог сказать?

Прости?

Это слово было настолько обесценено, что давно уже ничего не значило.

Она вышла из кухни, не оглянувшись. Я остался сидеть за столом, слушая, как она надевает куртку в прихожей, как щелкает замок.

Тишина, наступившая после ее ухода, была оглушительной.

Собираясь на работу, я выглянул в окно. Наш район был обычным спальным районом, но за последние десять лет он изменился. Окна в домах напротив были закрыты ставнями – не деревянными, для красоты, а тяжелыми, металлическими, с надежными засовами. На некоторых уже сейчас, за три дня, они были плотно прикрыты. Люди готовились. Запасались.

По дороге на работу город напоминал муравейник перед грозой. Возле супермаркета выстроилась очередь, люди загружали в тележки консервы, воду, пачки батареек. Они не толкались и не кричали, все происходило в гнетущем, почти похоронном молчании. Разговоры, если они и были, велись шепотом, вполголоса. Взгляды людей скользили по окружающим, быстрые, оценивающие.

Кто?

Кто станет одним из них в эту ночь?

Может, сосед?

Коллега? Муж? Жена?

Я прошел вдоль очереди, ловя на себе эти взгляды. Они не знали, что смотрят на одного из первых. На того, с кого все началось. Для них я был просто Алексеем, тихим архитектором, который живет с дочерью-подростком. Они не видели шрамов, которые я ношу под одеждой, и тех, что остались на моей душе.

Я сел в машину, закрыл глаза и прислонил лоб к прохладному рулю. До ночи Маттиол оставалось три дня. Семьдесят два часа. И с каждым часом тень полнолуния, висящая над городом, над моим домом, над моей дочерью, становилась все чернее и чернее. Она нависала над нами, напоминая, что прошлое никогда не умирает. Оно только ждет своего часа, чтобы снова расцвести.

Подозрения

Воздух в офисе был густым и неподвижным, как в погребе перед грозой. Кондиционер гудел, но не охлаждал, а лишь гонял по кругу напряжение, витавшее в каждом углу открытого пространства. Обычные разговоры у кулера для воды сменились приглушенными перешептываниями, а звонки телефонов звучали как-то виновато, будто нарушая установленный режим тишины.

Я пытался сосредоточиться на чертеже, разложенном на столе, но линии плавали перед глазами и сливаясь в бессмысленный узор. Карандаш в моих пальцах был влажным и скользким. Каждые несколько минут взгляд самопроизвольно тянулся к большому настенному календарю в конце зала. Четверг, пятница… и два кроваво-красных круга, окаймляющих субботу и воскресенье.

– Помнишь про Семенова? – тихий, прерывистый голос донесся из-за соседней перегородки. Это был Дмитрий, наш системный администратор. – Того, с четвертого этажа.

– Ну? – отозвался кто-то, молодой голос, стажер Артем.

– В прошлую Ночь его нашли. В собственной гостиной. Дверь была заперта изнутри, ставни опущены. Все по правилам.

Я замер и карандаш застыл над бумагой.

– И? Он же… он не был одним из них? У него не было пятен, да?

– Никаких пятен, – голос Дмитрия понизился до шепота, полного леденящего ужаса. – А горло… горло было перерезано. И на стене, кровью… они говорят, был нарисован какой-то знак. Лепесток, или что-то такое.

По моей спине пробежал ледяной пот. Семенов. Спокойный бухгалтер, с которым мы иногда пересекались в лифте. Он следовал всем правилам. Заперся. И это его не спасло.

– Боже… – выдохнул Артем. – Значит, они… они как-то находят? Ломают двери?

– Двери были целы, – отрезал Дмитрий. – Это не они сломали. Это кто-то другой. Может… может, они чувствуют. Чувствуют, где прячутся. Или… – он сделал паузу, – они охотятся не просто так. Не на всех подряд. У них есть цель.

Теория, дикая и нелепая, повисла в воздухе, и от этого стало еще страшнее. Не слепая ярость, а целенаправленная охота. Значит, запираться бесполезно. Значит, безопасность – иллюзия.

Меня внезапно бросило в жар. Я встал и побрел к кофемашине, чтобы хоть как-то занять себя, спрятать дрожь в руках. В голове стучало: «Целенаправленно. Они охотятся целенаправленно». Какой была цель, когда я стал Маттиолой десять лет назад? Моя жена? Лиза?

Возле кофемашины стоял Виктор Петрович, мой начальник. Он разговаривал с кем-то по телефону, его лицо было бледным и осунувшимся.

– Да, Люда, я понимаю, – говорил он, сжимая в кулаке свой телефон. – Купила консервов? И воды. Хорошо. Я постараюсь уйти пораньше. Ничего, все будет… все будет нормально.

Он положил трубку и тяжело вздохнул, проводя рукой по лицу. И в этот момент его рукав пиджака отъехал вверх, обнажив запястье.

Я застыл с пустой кружкой в руке, не в силах отвести взгляд.

На смуглой коже его запястья, чуть выше часов, виднелись несколько бледных, розоватых пятен. Они были неяркими, почти сливающимися с кожей, как заживающая сыпь. Но я узнал эту форму. Эти неровные, словно растекшиеся края. Это были не следы аллергии и не царапины. Это были те же самые пятна, что я видел десять лет назад на своем теле в зеркале, только бледнее, еле заметные. Те, что сходят утром. Следы Маттиолы.

Кровь отхлынула от моего лица с такой силой, что в глазах потемнело. Кружка выскользнула из ослабевших пальцев и с грохотом разбилась о пол, разбрызгивая осколки и капли холодного кофе.

Все взгляды в офисе устремились на меня.

– Алексей? – Виктор Петрович обернулся, его лицо выражало искреннее беспокойство. Он шагнул ко мне, протянул руку, чтобы поддержать. Та самая рука.

Я инстинктивно отпрянул, как от огня. Мое сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание.

– Я… я все уберу, – прохрипел я, отступая к своему рабочему месту. – Просто… плохо себя почувствовал.

– Может, тебе домой? – его голос звучал участливо, но теперь я слышал в нем лишь притворство. Он был одним из них. Он знал, что будет в эту ночь. Он скрывал это. А через два дня он придет на работу, бледный и уставший, будет жаловаться на бессонницу, и никто не догадается, что эта усталость – от ночи, проведенной в охоте.

– Нет! – мой ответ прозвучал слишком резко, почти истерично. Я видел, как Дмитрий и Артем переглянулись. – Нет, я… я просто присяду.

Я почти бегом вернулся к своему столу и рухнул на стул, стараясь дышать глубже. Но паника, черная и липкая, уже заполняла меня.

Я оглядел открытое пространство офиса. Анна из отдела кадров, нервно теребящая цепочку на шее. Ее взгляд был бегающим, испуганным. А может, это взгляд охотника, высматривающего добычу? Михаил, наш курьер, который всегда был немного странным. А может, он просто ждал своего часа? Каждый человек внезапно стал потенциальной угрозой. Каждый взгляд казался оценивающим. Каждая улыбка – маской, скрывающей безумие.

Они были повсюду. Они жили среди нас. И самое страшное было в том, что я был одним из них. Я смотрел на свои руки, лежащие на столе. Чистые. Но я знал, что скрывается под кожей. Та же самая болезнь, то же самое проклятие. И теперь я знал, что Виктор Петрович – мой брат по несчастью. Или по охоте.

Впервые за долгие годы я почувствовал не просто страх. Я почувствовал себя дичью, окруженной невидимыми хищниками. И самым ужасным было осознание, что в следующую Ночь я, возможно, снова стану одним из охотников. И моя дочь, моя Лиза, будет для меня всего лишь целью.

Подготовка

Вечер пятницы повис в воздухе тяжелым, неподвижным пологом. За окном гасла заря, окрашивая небо в грязно-лиловые тона, и с каждой минутой темнота за стёклами сгущалась, становясь осязаемой, живой. Внутри квартиры царила мертвая тишина, нарушаемая лишь нашими шагами и металлическим лязгом, который эхом отзывался в пустоте коридора.

Подготовка была нашим общим ритуалом, церемонией отчаяния, доведенной до автоматизма.

Я проверял массивные металлические засовы на входной двери – два толстенных стальных прута, входивших в прочные скобы, вмурованные в дверной косяк. Каждый раз я дергал их изо всех сил, проверяя на прочность.

Лиза молча наблюдала, прислонившись к косяку двери в гостиную. Она держала в руках нашу походную аптечку – старую, потрёпанную коробку, которую мы пополняли перед каждой Ночью. Её лицо было бесстрастным, но пальцы, белеющие от усилия, с которыми она впивалась в пластик, выдавали внутреннее напряжение.

– Всё, – хрипло сказал я, опуская последний засов. – Дверь держит.

Она молча кивнула и прошла на кухню, а я последовал за ней. На столе стояли два рюкзака, собранные по списку: бутылки с водой, энергетические батончики, консервы, фонарики, пауэрбанки. Ритуальная раскладка припасов на случай, если придётся бежать. Или если мы застрянем здесь надолго.

– Спирт, бинты, пластырь, анальгин… – монотонно перечисляла Лиза, перекладывая содержимое аптечки в один из рюкзаков. Её голос был ровным, безжизненным. – Йод закончился.

– Я куплю завтра, – тут же отозвался я, схватившись за это поручение как за спасательный круг. Завтра. Обычное дело. Хотя завтра был канун Ночи, и аптеки будут забиты до отказа.

– Уже не надо, – она захлопнула крышку аптечки. – Обойдёмся.

Тишина снова упала между нами, густая и неловкая. Мы стояли в центре кухни, два островка в море молчаливого упрёка и непрожитого горя. Из окна доносился приглушённый лай собаки – кто-то из соседей спешно заводил питомца в дом.

Все прятались. Все готовились.

– Папа, – её голос прозвучал неожиданно громко в этой тишине. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к темнеющему окну. – А если в эту ночь… ты?

Воздух выстрелил из моих лёгких. Вопрос, который я задавал себе каждые полгода. Вопрос, от которого я бежал, как от огня. И вот он прозвучал из её уст. Спокойно, почти бесстрастно, но каждый слог был отточен как бритва.

Я попытался что-то сказать, найти слова утешения, уверения. Но язык прилип к нёбу. Что я мог пообещать? Я был самым ненадёжным звеном в этой системе безопасности. Я был минным полем, по которому мы вынуждены были ходить каждый день.

– Я… я проверю всё ещё раз, – пробормотал я, отвернувшись и выходя из кухни.

Я не пошёл проверять двери. Я почти бегом зашёл в ванную, щёлкнул замком и уперся руками в раковину, пытаясь перевести дух. В глазах стояли тёмные пятна.

«А если ты?»

Я рванул рубашку на груди, сдирая пуговицы, и впился взглядом в своё отражение в зеркале. Бледное, испуганное лицо, влажные волосы на лбу. Водил руками по шее, по груди, по животу, задирал рукава, крутился перед зеркалом, вглядываясь в каждую родинку, каждую родинку, каждое пятнышко на коже.

Ничего.

Чистая, бледная кожа, покрытая каплями холодного пота. Ни намёка на те кроваво-красные узоры.

Я сжал раковину так, что костяшки побелели.

Кто я?

Надёжный защитник?

Или спящий убийца, тикающая бомба в сердце собственного дома?

Я не знал. Никогда не знал. И это незнание было хуже любой уверенности.

Из-за двери донёсся её голос, тихий и усталый:

– Всё, я пошла. Уже поздно.

Я не ответил. Я просто стоял, глядя в глаза своему отражению, пытаясь разглядеть в них того незнакомца, который мог проснуться завтра ночью. И самое страшное было то, что я его не видел. Он был невидим. Он был частью меня. И в субботу, с восходом луны, он мог снова выйти на охоту.

Первый колокол

Последние минуты перед закатом тянулись, как раскаленная смола. Мы сидели в гостиной, не глядя друг на друга, поглощенные тягостным ожиданием. Телевизор был включен для фона, но звук мы убавили до шепота. Диктор с слишком спокойным лицом повторял заученные фразы о «введении особого режима» и «рекомендациях оставаться в помещениях».

Мы оба знали, что это за режим. Мы жили в нем уже десять лет.

В шесть вечера привычные передачи прервались. На экране появился герб города, а из динамиков донесся ровный, безжизненный голос, который все мы боялись услышать:

«Внимание всем радиостанциям. В связи с наступлением календарного полнолуния, в городе вводится комендантский час. Настоятельно рекомендуется всем гражданам незамедлительно проследовать к местам проживания и не покидать их до семи часов утра. Повторяю…»

Голос продолжал бубнить, но я уже не слушал. Я встал и подошел к окну, раздвигая край шторы.

Улица была мертва.

Ни единой машины, ни одного прохожего. Ни души. Заброшенная детская площадка через дорогу казалась декорацией к постапокалиптическому фильму. Качели слегка покачивались от порыва ветра, и этот скрипящий звук был единственным, что нарушало гнетущую тишину. Окна в соседних домах были темными провалами, первые два этажа укрыты ставнями или забитыми фанерой. Город затаился, замер в предсмертной агонии.

– Пошли, – тихо сказала Лиза.

Ее голос вывел меня из оцепенения. Я кивнул, не в силах вымолвить слова, и мы начали наш последний, отлаженный ритуал.

Сначала мы проверили входную дверь в последний раз. Оба засова, верхний и нижний, были на месте. Я дернул ручку – массивная металлическая дверь даже не дрогнула. Крепость.

Потом мы прошли в коридор, где стояли друг напротив друга, разделенные прочной дубовой дверью с массивным железным засовом. Это была граница. Линия фронта, проложенная посреди нашей квартиры. За ней – бывшая спальня, теперь ее комната-убежище. С моей стороны – гостиная, моя клетка.

Я протянул ей ее рюкзак с припасами. Наши пальцы ненадолго встретились, и я почувствовал, как холодна ее рука.

– У тебя есть вода? Фонарик? – спросил я, и мой голос прозвучал хрипло.

– Да, папа. Все есть.

Она не смотрела на меня. Ее взгляд был устремлен куда-то в пол, в точку между нашими ногами.

– Лиза… – я хотел сказать «прости». Хотел сказать «я люблю тебя». Хотел сказать «не бойся». Но все слова застревали в горле комом. Каждое из них она посчитало бы ложью.

Она, наконец, подняла на меня глаза. В них не было ни ненависти, ни страха. Лишь бесконечная, всепоглощающая усталость.

Я все проверю изнутри, – сказала она безразличным тоном. – Спокойной ночи.

Она повернулась и зашла в свою комнату. Я услышал, как щелкнул внутренний замок. Она заперлась.

От меня.

Я остался стоять в коридоре, глядя на массивную деревянную панель, которая отделяла меня от дочери.

Мы были заперты. Каждый в своей клетке.

Погасив свет в коридоре, я прошел в гостиную. Комната погрузилась в полумрак, пронизанный лишь бледными лунными лучами, пробивавшимися сквозь щели в ставнях. Я сел на диван, положил руки на колени и стал ждать. Сердце стучало гулко и неровно, отдаваясь в висках.

Сначала ничего.

Только тишина, такая густая, что в ушах начинало звенеть. Я прислушивался к каждому шороху в квартире. К скрипу половиц. К шуму воды в трубах. К тихому шелесту за стеной, где была Лиза.

Потом пришел первый звук извне. Далекий, протяжный крик. Не крик ужаса, а нечто иное – низкий, животный рык, полный ярости и чего-то нечеловеческого. Ему ответил другой, ближе.

Мое дыхание перехватило.

Я вжался в спинку дивана.

Затем завыли сигнализации. Сначала одна, где-то в центре города, потом другая, третья. Их вой сливался в пронзительную, нервную симфонию тревоги.

И наконец, стекло. Где-то через дорогу, с сухим, хрустальным хрустом, разбилось окно. Послышались приглушенные удары, еще один отчаянный крик, на этот раз полный настоящего, чистого страха, и так же внезапно оборвавшийся.

Ночь началась.

Полнолуние вступило в свои права. Где-то там, за стенами нашей хлипкой крепости, уже лилась кровь. А я сидел в темноте, прислушиваясь к этому адскому концерту и к тихому дыханию за стеной, молясь лишь об одном – чтобы эта ночь не пришла к нам в дом. И чтобы та дверь, что разделяла меня с дочерью, осталась закрытой до самого утра.

Ужас изнутри

Время в заточении потеряло всякий смысл. Минуты растягивались в часы, часы – в вечность. Я сидел на диване в полной темноте, прислушиваясь к симфонии ужаса, доносящейся с улицы. Крики уже не были единичными – они то вспыхивали где-то совсем близко, пронзительно и отчаянно, то затихали, сменяясь настораживающим молчанием, которое было еще страшнее. Временами доносился отдаленный лязг металла, глухие удары, словно кто-то пытался выломать дверь в подъезде. Каждый нерв в моем теле был натянут до предела, каждая клетка ждала нового звука, нового подтверждения того, что ад совсем рядом.

Сон в такую ночь был немыслимой роскошью, предательством. Я лишь сидел, уставившись в темноту, и ждал.

Ждал рассвета.

Ждал конца.

И вот, сквозь общий хаос, я различил другой звук.

Ближе.

Гораздо ближе.

Тихий, скребущий звук у входной двери.