Маттиола

Осада

Оглушительный удар ладони о дверь заставил вздрогнуть не только косяк, но и всё моё существо. Я отпрянул вглубь гостиной, сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Это был не просто звук. Это было объявлением войны.

Войны, которую я был обречён проиграть.

– Выйди, папочка, – её голос визжал, как пила по металлу. – Скучно мне одной. Давай… поиграем.

Второй удар. Уже не ладонью, а чем-то тяжелым и металлическим. Она нашла монтировку? Лом? Я не оставлял ничего подобного в ее комнате. Значит, она была в кухне. Или в мастерской. Она методично обыскивала квартиру. Охотилась.

Я метнулся к дивану и с силой втянул его к двери, создавая дополнительную преграду. Дерево и металл могли выдержать, но мои нервы – нет.

И вдруг стук прекратился.

Тишина, наступившая после, была еще страшнее. Я прильнул к двери, пытаясь услышать хоть что-то.

Дыхание?

Шаги?

Ничего. Только бешый стук собственного сердца.

И тогда из-за двери донесся новый звук. Тихий, прерывистый. Всхлипы.

– Папа… папа, прости меня… – это снова плакал ребенок. Трехлетняя Лиза. Тот самый голосок, который когда-то звал меня из своей кроватки. – Мне так страшно… Там кто-то ходит… Я не хочу быть одна…

Сердце мое сжалось, слезы выступили на глазах. Это была она. Настоящая. Испуганная. Она прорвалась сквозь ту дрянь, что овладела ею.

– Открой, папа, пожалуйста… просто посиди со мной…

Рука сама потянулась к засову. Инстинкт отца, выжженный годами вины и гиперопеки, требовал защитить её, утешить.

Но я вовремя увидел их. Ее глаза. Мертвенно-белые, бездушные.

Это ловушка.

Я замер, прижав ладонь к холодному металлу засова, и просто слушал этот душераздирающий плач. Каждый всхлип вонзался в меня острее любого ножа.

Плач стих так же внезапно, как и начался.

– Алексей.

Я замер. Это был голос Маши.

Тот, каким он был десять лет назад. Я впервые слышал его с той ночи.

– Милый, открой. Это я. Все в порядке. Это был просто кошмар.

Ледяная струя пробежала по моему позвоночнику. Она копировала её. Меттиола воровала обрывки воспоминаний Лизы и вплетала их в свой ужасный спектакль.

– Посмотри на меня, Алексей. Все хорошо. Я здесь. Я с тобой.

Это был голос, которым она, должно быть, успокаивал ее, Лизу, когда ей снились плохие сны. Голос любви и защиты. И теперь он использовался как оружие.

Я закрыл глаза, пытаясь отгородиться от этого кошмара, но он проникал внутрь, цепляясь за самые больные струны.

И тогда за дверью раздалось пение. Тихое, неуверенное, детское.

– Спи, моя радость, усни…

Песня, которую Маша пела Лизе. Которую я пытался петь ей после, но у меня не получалось, голос срывался, и мы оба начинали плакать.

Теперь ее пело это… существо. Голосом Лизы, но с абсолютно пустой, механической интонацией. Это было самое кощунственное, что я слышал в жизни.

Образ Маши всплыл передо мной с пугающей четкостью. Не тот, что хранился в памяти, а тот, что я увидел тем утром. Лежащая на полу. Холодная. И, должно быть, в последние секунды своей жизни она смотрела на меня. На того меня, с белыми глазами и окровавленными руками.

И теперь мне стало понятно, до дрожи в коленях, до тошноты в горле.

Вот что она чувствовала. Та самая Маша. Она видела меня, свою любовь, своего мужа, отца своего ребенка. И в этих знакомых глазах она видела не человека, а пустоту. Белую, бездушную пустоту, которая смотрела на нее с хищным голодом.

Я стоял по ту сторону двери. Я был ею. А она – мной.

Это осознание было таким мучительным, таким всепоглощающим, что я чуть не рухнул на пол.

Не хочешь играть? – голос снова сменился, став темным и сиплым. – Ну и ладно. Я тогда сама приду.

Раздался оглушительный удар. Дверь затрещала, и тонкая трещина побежала по дереву рядом с засовом. Потом еще один. И еще.

Я отполз от двери, в самый дальний угол комнаты, прижавшись к стене. Я сжимал голову руками, пытаясь заглушить этот адский грохот и голос, который метался между детским плачем, моими утешениями и ее собственным хищным рыком.

Я не мог выйти. Я не мог причинить ей вред. Но я не мог и слушать, как она ломает дверь, зная, что за ней – мой ребенок, пойманный в ловушку собственного тела.

Между ударами она шептала, прижимаясь губами к замочной скважине, и ее дыхание было ледяным:

– Я знаю, что ты там. Я всегда знала, какой ты на самом деле. И сегодня ночью… я покажу тебе.

Глава 8

Адская симфония за дверью достигла своего апогея. Каждый удар лома или монтировки отзывался в моих костях глухой болью. Дерево трещало и крошилось, металлический засов, казалось, вот-вот вырвется из потрескавшегося косяка. Я видел, как дверь вздрагивает и прогибается внутрь, и с каждым ударом в моей голове вспыхивала одна и та же картина: ее белые, пустые глаза, устремленные на меня, как только эта преграда рухнет.

Я зажмурился, прижимая ладони к ушам, пытаясь заглушить и грохот, и ее голос, который то рычал, то шептал мои же слова. Я был прижат к стене, как загнанный зверь, и единственным спасением казалось позволить ей войти. Может, тогда, увидев меня, это… это что-то внутри нее отпустит ее? Или же она просто разорвет меня на части, и на этом все закончится. В какой-то момент эта мысль показалась почти утешительной.

И вдруг все стихло.

Удар, который должен был последовать, так и не прозвучал. На смену ему пришел новый звук – оглушительный, резкий, заставивший вздрогнуть все мое существо. Не удар по двери. Звон бьющегося стекла. Не где-то на улице. Здесь, в квартире.

Мое сердце провалилось в пустоту. Я медленно, с трудом повернул голову, уставившись на оконные ставни. Они были целы. Стекло…

Стекло разбилось в спальне. В ее спальне.

Через секунду до меня донесся новый звук – низкий, протяжный рык. Но это был не голос Лизы. Это был мужской, хриплый рык, полный такой же нечеловеческой ярости.

И ему ответил другой рык – высокий, яростный, знакомый. Лизы.

Оцепенение мгновенно спало, сменившись леденящим ужасом, от которого кровь застыла в жилах. Кто-то вломился к ней. В ее комнату.

Другой Маттиола.

Но как? Мы жили на четвёртом этаже. Возможно слухи про эволюцию Маттиол правдивы и теперь они могут карабкаться по отвестным стенам. Тогда нас уже ничего не спасёт.

Я ринулся к двери, забыв обо всем, и прильнул к глазку. Коридор был пуст. Но из прихожей, откуда был виден коридор, ведущий в спальню, доносились звуки борьбы. Ошеломляющие, ужасающие звуки. Глухие удары тел о стены, яростное рычание, похожее на драку двух диких зверей, хруст ломаемой мебели и тот самый, леденящий душу, металлический скрежет, который я слышал минуту назад.

Виктор Петрович. Имя начальника, с его бледной сыпью на запястье, всплыло в сознании само собой. Это был он. Он нашел нас. Или нашел ее.

Моя дочь была там. За этой дверью. Не та, что ломилась ко мне, а та, что была где-то глубоко внутри, запертая в собственном теле, пока это чудовище сражалось с другим чудовищем. Сражалось за свою добычу? Или за свою жизнь?

Мысль, холодная и отчетливая, пронзила мозг: Оставайся здесь. Они убьют друг друга. И ты выживешь. Ты будешь в безопасности.

Безопасность. Это слово вдруг показалось самым отвратительным, самым трусливым из всех, что я знал. Я десять лет строил вокруг нее эту безопасность. И вот к чему это привело.

Из спальни донесся сдавленный, хриплый крик. Женский. Ее крик. В нем было не только бешенство, но и боль. Настоящая, физическая боль.

Я не мог оставаться в безопасности. Потому что безопасность – это стены, засовы и тикающие календари. А за этой дверью была моя дочь. Ее жизнь. И неважно, что с ней стало в эту ночь. Неважно, что ее глаза стали белыми, а голос – чужим. Под всем этим была она. Моя Лиза. И никто, никто не имел права причинять ей боль.

Я рванулся к засову. Руки дрожали, пальцы скользили по холодному металлу, не слушались.

– Держись, Лиза! – закричал я, не зная, слышит ли она меня, осталось ли в ней что-то, способное услышать. – Я иду!

С глухим скрежетом засов отъехал.

Я распахнул дверь и выбежал в коридор. Картина, открывшаяся мне, была вырвана из самых темных глубин ада.

В проеме двери в спальню, освещенные лунным светом, лившимся через разбитое окно, метались две фигуры. Виктор Петрович, в разорванной пижаме, его лицо было искажено нечеловеческим оскалом, а кожа покрыта алыми, pulsating узорами. И она. Лиза. Ее белые глаза светились в полумраке фосфоресцирующим блеском. Они сцепились, как животные, – он, пытаясь вцепиться ей в горло, она, отчаянно царапая ему лицо, обнажив зубы в беззвучном рыке.

Он был больше, тяжелее. Он прижал ее к стене, и его пальцы смыкались на ее шее.

Я окинул взглядом прихожую, ища оружие. Что-нибудь. Взгляд упал на массивную дубовую вешалку. Я выдернул ее из креплений и, не раздумывая, ринулся в бой.

– Отстань от нее! – заревел я, вкладывая в крик всю свою ярость, весь страх, все отчаяние последних десяти лет.

Со всей своей массой вешалка в моих руках обрушилась на спину Виктора Петровича.

Отец и дочь

Удар дубовой вешалки по спине Виктора Петровича прозвучал с глухим, костяным хрустом. Он издал не крик, а нечто среднее между стоном и рычанием, его тело дёрнулось, и хватка на шее Лизы ослабла. Он медленно, с нечеловеческой плавностью развернулся ко мне.

Его лицо было неузнаваемым. Черты расплылись в маске чистой, ничем не сдерживаемой ярости. Алые узоры на его коже, казалось, пульсировали в такт бешеному сердцебиению, излучая слабый, зловещий свет в лунных лучах. А его глаза… такие же мутно-белые, как у Лизы, но в них горела бездонная, первобытная ненависть. Он видел во мне не человека, а препятствие. Добычу.

Он бросился на меня, забыв о Лизе. Его движение было стремительным и неестественно резким. Я едва успел отскочить, и его пальцы, сжатые в когти, пролетели в сантиметрах от моего лица. Я замахнулся вешалкой снова, на этот раз целясь в голову, но он ловко увернулся, и дерево со скрежетом ударилось о дверной косяк, высекая сноп щепок.

Из груди Лизы, все еще прислонившейся к стене, вырвался низкий, гортанный звук. Не благодарность и не облегчение. Это было предупреждение. Или угроза. Она выпрямилась, и теперь я видел ее полностью, в ее истинном облике.

Ее пижама была порвана в клочья, обнажая кожу. На этой коже, от шеи до запястий, цвели те же алые, лепестковые узоры. Они были ярче, чем у Виктора Петровича, более изощренными, словно узор паука-кровопийцы. Ее белые глаза, лишенные всего человеческого, были прикованы ко мне. В них не было ни капли узнавания. Только холодная, хищная оценка.

Виктор Петрович снова атаковал. На этот раз он вцепился мне в руку, которой я держал вешалку. Его хватка была стальной. Боль, острая и жгучая, пронзила предплечье. Я закричал и из последних сил ткнул его обломком вешалки в грудь. Тот вонзился, но, кажется, не причинил ему никакого вреда. Он лишь сильнее рванул меня на себя, и его разинутая пасть, полная слюны, устремилась к моему горлу.

И тут сбоку в него впилась Лиза.

Она вцепилась ему в плечо, не когтями, а зубами. Тот дикий, звериный рык, который я слышал из-за двери, теперь оглушал меня в упор. Она была быстрее, яростнее. Она сбила его с ног, и они оба, сцепившись, покатились по полу прихожей, превратившись в клубок ревущих, дерущихся тел.

Я отполз, прислонившись к стене, хватая ртом воздух. Рука немела, по лицу текла кровь из царапины. Я смотрел на эту схватку, и мой разум отказывался верить в происходящее. Я сражался с чудовищем, в которое превратился мой начальник. И мое собственное дитя было другим чудовищем, которое сейчас разрывало его на части.

Виктор Петрович, несмотря на свою силу, явно проигрывал. Ярость Лизы была сконцентрированной, безжалостной. Она обездвижила его, придавив коленом, ее пальцы впились в его горло. Он бился в последних судорогах, издавая хриплые, пузырящиеся звуки.

И тогда она склонилась над ним. Но не для того, чтобы нанести последний удар.

Она замерла. Ее белая голова наклонилась набок, словно она прислушивалась к чему-то. Потом ее рука, с длинными, острыми ногтями, медленно протянулась к его лицу. Она не стала царапать или рвать. Она аккуратно, почти нежно, провела кончиком ногтя по его виску, собрала каплю темной, почти черной крови.

Поднесла палец к своим губам.

И слизнула.

Я застыл, не в силах пошевелиться, смотря на это с отвращением и леденящим душу интересом. Это не было слепым убийством.

Это было… собирательством.

Поглощением.

Затем ее пальцы вцепились в его волосы. Резким движением она вырвала прядь у самого корня. Она сжала ее в кулаке, поднесла к носу, глубоко вдохнула, словно вдыхала аромат. Потом сунула окровавленную прядь в карман своих рваных пижамных штанов.

Все это заняло несколько секунд. Ритуал был завершен. Тело Виктора Петровича обмякло, алые узоры на его коже начали быстро бледнеть и исчезать, как будто жизнь, а с ней и проклятие, покидали его.

Лиза медленно поднялась с колен. Ее белые глаза медленно скользнули по комнате и остановились на мне.

В них не было ничего. Ни ярости, ни удовлетворения. Лишь пустота.

И голод.

Она сделала шаг в мою сторону. Потом еще один. Ее движения были теперь плавными, кошачьими. Она была сыта, но охота, казалось, еще не была закончена. Я был следующей логичной целью в этой пищевой цепочке.

Я прижался спиной к стене, не в силах отвести взгляд от этой твари, которая была моей дочерью. В кармане ее штанов лежала прядь волос моего начальника. На ее губах была его кровь.

И я понял, что мы все ошибались. Все эти десять лет. Маттиолы – это не просто безумные убийцы. В их безумии была своя чудовищная система. Свой ужасающий смысл.

И теперь этот смысл смотрел на меня пустыми глазами моего ребенка и приближался, чтобы собрать свою дань.

Рассвет

Она сделала шаг. Еще один. Между нами оставалось не больше трех метров. Ее белые, бездонные глаза были прикованы ко мне, а пальцы с длинными, острыми ногтями слегка подрагивали, будто уже ощупывали мою плоть. Я видел в них лишь инстинкт. Древний, безжалостный механизм, для которого я был всего лишь очередной целью. Преградой, которую нужно устранить.

И в этот миг что-то внутри меня сломалось. Не страх. Не отчаяние. Нечто более простое и более ужасное – инстинкт выживания. Чистый, животный порыв, не оставляющий места для любви, вины или разума.

Мой взгляд упал на пол. Рядом со мной лежал тот самый монтирок, которым Лиза выбивала мою дверь. Длинный, тяжелый, с заостренным концом.

Я не думал. Рванулся к нему.

Она отреагировала мгновенно, с рычанием бросившись наперерез. Но я был ближе. Мои пальцы сомкнулись на холодной рукояти. Я крутанулся, едва удерживая равновесие, и оказался лицом к лицу с ней.

Она замерла в двух шагах, ее голова склонилась набок. Белые глаза изучали оружие в моих руках. В них не было страха. Лишь любопытство хищника, столкнувшегося с неожиданным сопротивлением.

– Лиза… – выдохнул я, и голос мой сорвался в хрип. – Проснись… пожалуйста, проснись…

Она ответила тихим, булькающим смешком. Это был самый жуткий звук, который я когда-либо слышал.

Потом атака.

Ее движение было молниеносным. Она не побежала, она рванула, оттолкнувшись от пола с нечеловеческой силой. Я инстинктивно выставил монтировку перед собой, как копье.

И она напоролась на него.

Острый конец с глухим, влажным звуком вошел ей в плечо, чуть ниже ключицы.

Она не закричала. Она издала короткий, обрывающийся выдох, больше похожий на удивление. Ее белые глаза расширились, уставившись на металлический прут, торчащий из ее тела. Из раны не хлынула кровь, лишь выступило несколько темных, густых капель.

Она отступила на шаг, и монтировка с противным скрежетом выскользнула из моих ослабевших пальцев, оставаясь вонзенной в нее. Она покачнулась, ее рука беспомощно повисла. Но она не упала. Она снова подняла на меня взгляд. И в ее белых глазах что-то изменилось. Не вернулось сознание. Нет. Это была ярость. Чистая, ничем не разбавленная ярость от того, что ее ранили.

Она снова пошла на меня, уже медленнее, но с еще более страшной решимостью, с торчащим из плеча железным прутом, как какое-то фантасмагорическое существо из кошмара.

Я отступал, пока не уперся спиной в стену. Больше некуда было бежать. Нечем защищаться. Я зажмурился, готовясь к последнему, смертельному прыжку.

Но он так и не последовал.

Вместо этого я услышал глухой удар.

Я открыл глаза.

Она лежала на полу, в нескольких шагах от меня, наконец сраженная болью или шоком. Ее тело содрогалось мелкими судорогами. А за окном… за окном что-то изменилось.

Чернота ночи начала таять. По краю горизонта поползла тонкая, едва заметная полоска пепельно-серого света.

Рассвет.

Я рухнул на колени, не в силах больше стоять. Все тело ломило, рана на руке горела огнем, а в груди была пустота, такая огромная, что, казалось, она поглотит меня целиком.

Я наблюдал, как серая полоса на небе медленно расширяется, становится светлее, приобретает персиковый оттенок. Первый луч солнца, слабый и робкий, пробился сквозь разбитое окно в спальне и упал на пол в прихожей, осветив тело Виктора Петровича и лежащую рядом Лизу.

И тогда я увидел это.

Алые узоры на ее коже, те самые, что называли лепестками маттиолы, начали бледнеть. Сначала они стали розовыми, потом просто красноватыми пятнами, как от аллергии, а затем и вовсе начали растворяться, таять на глазах, словно их смывала невидимая рука. Прут, торчащий из ее плеча – он медленно выходил из плоти, будто его выталкивала наружу здоровая ткань, рана затягивалась прямо на моих глазах, оставляя лишь бледно-розовый шрам.

Последними менялись глаза.

Молочно-белая пелена в ее глазах стала рассеиваться, как туман на утреннем ветру. Я видел, как сквозь нее проступает знакомый цвет – карий, в мелких золотистых крапинках. Белизна отступала, сжималась к центру, пока, наконец, не исчезла полностью, и ее зрачки снова не стали черными, живыми точками.

Она медленно моргнула, потом еще раз, словно пытаясь прочистить зрение. Ее взгляд был мутным, неосознающим. Он блуждал по потолку, по стенам, и, наконец, упал на меня.

Я сидел напротив, на коленях, весь в крови – своей и чужой. Рядом валялся окровавленный нож, выпавший из руки Виктора Петровича во время борьбы. Я даже не помнил, как он оказался рядом с моей рукой.

Лиза медленно приподнялась на локте. Она смотрела на разгром в прихожей, на перевернутую мебель, на кровавые следы повсюду. Ее взгляд скользнул по неподвижному телу Виктора Петровича, застыв на его бледном, безжизненном лице.

Потом ее глаза снова нашли меня. И в них не было ни капли понимания. Только нарастающий, животный ужас.

Она увидела окровавленного отца с ножом в руке. Увидела мертвого человека. Увидела последствия ночи, о которой у нее не осталось ни единого воспоминания.

Ее губы задрожали. Глаза расширились до предела, наполняясь слезами.

И тогда она закричала. Пронзительно, отчаянно, так, как кричат только от самого чудовищного, самого несправедливого горя.

– Что ты наделал?! – ее голос сорвался на визг. Она отползла от меня, прижимаясь спиной к стене, обнимая себя за плечи, будто пытаясь защититься. – Что ты сделал?! Боже… папа… ты… ты его убил?

Я смотрел на нее, на ее чистое, испуганное лицо, на глаза, в которых снова была ее душа, и не находил слов. Как я мог объяснить? Как мог рассказать о том, что настоящим чудовищем в эту ночь была она? Что я лишь защищался? Что этот человек пришел, чтобы убить нас обоих?

Все, что я говорил, было бы для нее ложью. Все, что я мог показать – шрам на ее плече, – было бы лишь доказательством моего безумия.

Я опустил голову, выпустил нож из пальцев. Он с грохотом упал на пол.

А она продолжала кричать, ее рыдания разрывали тишину наступающего утра. Она смотрела на меня не как на отца, а как на монстра. И в этот раз она была права.

Новая реальность

Ее крик застрял в стенах квартиры, превратившись в тихие, надрывные всхлипы. Она сидела, прижавшись в углу, зарывшись лицом в колени, и все ее тело содрогалось от рыданий. Я пытался подойти, сказать что-то, но она лишь вжималась в стену сильнее, и из ее груди вырывался новый визг ужаса.

– Не подходи! Не трогай меня!

Я остановился, чувствуя, как каждая капля ее страха обжигает меня изнутри. Она смотрела на тело Виктора Петровича, потом на меня, и в ее глазах читалось одно: я был убийцей. Безумцем, который ворвался в ее комнату и зарезал невинного человека.

– Лиза, ты должна понять… – начал я, но голос мой был хриплым и чужим.

– Молчи! – она закричала, закрывая уши ладонями. – Я ничего не хочу слышать! Ты… ты убил его! Ты стоишь в крови! И ты пытаешься свалить это на… на них!

Слово «Маттиолы» она даже не смогла выговорить, оно застряло у нее в горле комом отвращения.