Миродар и Баба Ольха

Глава 1

Повесть по мотивам славянских преданий.

Миродар — лесной бог, хранитель зверей и скота, владыка нижней воды;

Баба Ольха — старая колдунья лесной чащи, хозяйка порога между мирами;

Дуняша — деревенская девочка, у которой пропал брат.

Деревня Веретье стояла на самом краю мира — дальше были только болота, чёрный лес и река Смородинка, за которой, по словам стариков, «не вода, а граница».

Каждый год в конце лета веретейцы выгоняли скот на дальние луга — и каждый год считали стадо трижды: утром, в полдень и на закате. Считать трижды велел обычай старше самой деревни, и никто не помнил зачем. Просто считали. И вот в то лето, когда Дуняше шёл девятый год, счёт не сошёлся.

Не хватало телёнка. Белого, с рыжей отметиной на лбу в форме листка ольхи.

Телёнка звали Пеструн, и он был не самый лучший в стаде — хилый, ноги тонкие, — но любимый. Дуняшин отец, скотник Еремей, взял его к себе в загон ещё весной, когда корова-мать загубла, и выкармливал из соски, и разговаривал с ним, как с малым братом.

— Ушёл, — сказал Еремей на вечерней сходке, глядя в землю. — Загородка цела, волчьих следов нет. Просто ушёл. К реке.

Старуха-ведунья Мотря сплюнула через левое плечо и сказала то, чего все ждали и чего боялись:

— К реке — значит, за реку. А за рекой — не наши луга. Там Миродар пасёт своё стадо. Своё, не наше. Пеструн у него теперь.

— Врёшь, — сказал кто-то молодой. — Миродара сто лет никто не видал.

— И слава богу, что не видал, — отрезала Мотря. — Кого видала — того уже нет.

Веретейцы посмотрели друг на друга. Пошли к лесу?

К лесу не пошли. В Веретье умели ждать. Но Дуняша — не умела.

Она дождалась, пока отец уснёт, пока собака Жучка уйдёт со двора. Вылезла в окно и пошла.

Луна стояла низко, красная, как печная заслонка, и тени от трав лежали длинные, цепкие. Дуняша несла в узелке краюху хлеба и соли — мать её, которая умерла три года назад, учила: в лес иди с хлебом, а не с ножом; с хлебом тебя пропустят, с ножом — не заметят.

На опушке она увидела то, чего не ждала: тропу.

Не звериную, не людскую — ровную, выметенную, как будто по ней веками ходил кто-то тяжёлый и большой, и трава под этим кем-то не ломалась, а кланялась. Тропа уходила в чёрную чащу и пахла как ни странно: мёдом, шерстью и почему-то — печным дымом.

«Пеструн не прошёл бы через эту траву», — подумала Дуняша и всё равно пошла. Потому что когда твоё родное ушло в темноту, темнота — не помеха. Темнота — дорога.

Лес принимал её молча. Совы не кричали. Ветра не было. Только под ногами то и дело попадались... листья. Ольховые. Свежие, багряные, будто сорванные сегодня, хотя до осени было ещё далеко, и ни одной ольхи поблизости не росло.

Дуняша шла и клала в узелок по листку. «Пусть будет память», — думала она. Она не знала тогда, что листья ольхи — это деньги другого мира и что собирает их не всякий, а только тот, кому Баба Ольха сама позволила.

К рассвету лес кончился так внезапно, как кончается сон: не спадая, а обрываясь. Дуняша вышла на поляну, а на поляне, среди болотной чёрной воды, стояла избушка.

На курьих ногах — Дуняша сразу узнала её по бабушкиным сказкам, только вот бабушкины сказки обещали страшное, а эта избушка выглядела... усталой. Окна перекошены, труба покосилась, забор изчастях частоколом не стоит — так, ограда из тычин, и на каждой тычине сидит по черепу. Но не страшному. Черепа были маленькие — птичьи, беличьи, лисьи, — и смотрели они не пусто, а внимательно, как старые знакомые.

— Тук-тук, — сказала Дуняша в первое попавшееся окно.

Изнутри донеслось:

— Кто с хлебом — входи. Кто с ножом — пусть пеняет на себя.

— С хлебом, — сказала Дуняша.

Дверь отворилась сама.

Внутри было темно, тепло и пахло сушёными грибами. У печи, спиной к Дуняше, возилась старуха — маленькая, сгорбленная, в платке, из-под которого торчали седые космы с вплетёнными в них ольховыми листьями.

— Хлеб на стол. Соль — в солонку. Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Я тебя ждала с полночи, девка. А ждать — дело утомительное в мои годы.

— Вы... Баба Ольха? — спросила Дуняша, ставя хлеб.

— Была Ягой, — сказала старуха, и голос у неё был скрипучий, но не злой. — Потом велели зваться Ягиной. Потом и это забылось — стали Ольхой, по дереву, на котором мне вешать не дали. Долго рассказывать. Ты лучше скажи: за телёнком?

Дуняша кивнула.

— Пеструн. Белый, с рыжим листом на лбу.

Баба Ольха наконец обернулась. Глаза у неё были не чёрные и не синие, а какого-то четвёртого цвета — цвета воды подо льдом.

— Значит, так, — сказала она. — Телёнок твой у Миродара. Он его не украл. Он его пригласил — белая отметина в форме листа, это метка, а метку ставит не человек. Миродар собирает стадо. Не скотское — своё. Погибших зверей, ушедших коров, загубленных телят — он их собирает и пасёт на том берегу, где трава не вянет. И когда набирается стадо по счету — ровно по счету, ни одним зверем больше, — он переправляет его через Смородинку по Калинову мосту и... — она замолчала.

— И что?

— И тогда зима. Настоящая. Он отводит своё стадо в мир, откуда пришли звери, и пока идёт стадо — у нас снег. Год зимы, девка. Ровно столько, сколько стаду идти. Люди этого не помнят — почему-то у людей память короткая, — но старики помнят: бывали годы, когда снег не таял до Петрова дня. Это его стадо шло.

— А Пеструн? Он ведь живой! Он же не погиб!

— Вот, — сказала Баба Ольха и подняла палец, костлявый, с ольховым листком под кожей, как накол. — Вот в чём беда. Пеструн живой. А живого в мёртвом стаде быть не должно — одно живое сердце в мёртвом стаде ломает весь счёт. Стадо не соберётся по числу. Стадо запнется на середине моста. А остановившееся стадо — это, девочка, несчастье, каких не описывали. Миродар не злой. Он просто не умеет ошибаться — а теперь его заставляют.

Она помолчала и добавила, глядя куда-то мимо Дуняши, в тёмный угол избы:

— И он не знает, что телёнок живой. Он думает, что тот умер по своей слабости, как все хилые. Метку-то он не разглядывал. А ты пойдёшь и покажешь. Ты — пойдёшь. Не я. Мне к Смородинке хода нет уже сто лет, с той поры, как мы с ним... — она осеклась. — С той поры. Не будем.

— С той поры — что? — спросила Дуняша.

Баба Ольха посмотрела на неё долго. Потом взяла с полки глиняный кувшин, отхлебнула, утерлась и сказала:

— С той поры, как я дала ему слово, которое не сдержала. А теперь, девка, слушай, что тебе делать. Миродар стоит на том берегу до третьего крика журавлей. Потом стадо идёт. У тебя есть время до третьего крика — считай, до зимы. Но в лес, к его логову, одному не пройти: там перепутья, там обманные тропы, там мой братишка — не братишка, а лесной дух Лешак-младший — играет в путаницы. Я дам тебе три вещи. И предупрежу один раз: не гладь волка с белой грудью, не отвечай на голос, который зовёт тебя по имени матери, и не считай деревья — никогда, ни при каких обстоятельствах не считай деревья.

— Почему?

— Потому что счёт, — сказала Баба Ольха и впервые за всё утро улыбнулась, — это его. Счёт — это его ремесло, его сила и его закон. А кто считает в его лесу — тот играет на его поле.

Дуняша сглотнула. За окном, за мутными стёклами, беззвучно прошёл кто-то огромный — тень легла на всю избу, от крыши до пола.

— Это он? — прошептала Дуняша.

— Нет, — сказала Баба Ольха спокойно. — Это медведь нашёл мед. Миродар — тот, когда проходит, не тень ложится. Тишина.

И в этот самый миг, за сотню вёрст от избы, на дальнем лугу за Смородинкой, белоснежный Пеструн поднял голову и, не зная почему, тихонько ткнулся носом в сторону дома. А могучий, не виданный никем из живых человек пастух этого стада — рогатый, в тумане, с ключом от зимы на поясе — тоже вдруг поднял голову.

Он не знал, что за метка на лбу у белого телёнка.

Но он уже чувствовал, что в его идеальном, выверенном до единого зверя стаде — что-то не сходится.

Глава 2

В избушке было тесно от вещей — таких, каких Дуняша ни в деревне, ни в сказках не видала: свитки, что шуршали сами по себе, как дремлющие гуси; горшок, в котором что-то ворочалось и вздыхало во сне; и вотолка, звеневшая на стене без всякого ветра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.