Оценить:
 Рейтинг: 0

Рождённый выжить

Год написания книги
2021
<< 1 2 3 4 5 6 ... 8 >>
На страницу:
2 из 8
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля

– Ничего, справишься, одевайся и вперёд! А вы, – она бросила свой строгий взгляд на детей, – постойте ещё, подумайте, как баловаться.

Пока мы стояли у стены, я думал о нашей доброй и ласковой маме. Вспоминал её руки, мягкий и убаюкивающий голос. Звали её Маланьей. Она была невысокого роста, немного полноватой молодой женщиной с карими глазами, излучающими доброту и нежность. Губы её улыбались, а волосы всегда были скрыты под серым и невзрачным платком. Но когда мама приходила из бани, горячая и красная, мы с интересом наблюдали, как она долго расчёсывает свои красивые, густые, длинные волосы. Сестрёнки сразу же подбегали к ней, пытаясь помочь, хватались за гребень.

– Не надо, Лизонька, ты запутаешь их, – целую дочку, она мягко отклоняла помощь.

Но когда маленькие детские ручки начинали гладить её по голове, Маланья закрывала глаза, явно испытывая блаженство материнства. Мы считали, что наша мама самая красивая, гордились ею и часто садились вокруг неё, как цыплята подле клушки, когда она вышивала или пряла. Раскрыв рот, мы слушали её пение и сказки. И было нам так спокойно и уютно рядом с ней…

Мои тёплые воспоминания прервал шум в сенях. На пороге появился Ваня. Притопывая, он стряхнул с ног снег, обмёл лапти веником и зашёл в горницу. Покраснев от мороза, не чуя рук, протянул мачехе ведро с молоком.

– Вот теперь ступай с Мишей по дому убираться, – сказала мачеха и, забрав у него молоко, направилась к печи, продолжая раздавать команды:

– Младшие, марш на печку, я кашеварить буду. Нечего мне тут под ногами мешаться! Миша, принеси дров, кончаются уже. Ты что не видишь, что мало осталось? – она отвесила мне оплеуху и поторопила остальных: – Живее давайте! Скоро отец придёт.

Уже вечером, когда все улеглись спать, воспоминания опять нахлынули на меня, и я мысленно вернулся в прошлое, чтобы ещё раз побывать в той жизни, где была мама…

У моего деда Евдокима было четверо детей. Трое сыновей: Иван, Никита, Сазон и дочь Екатерина. Когда дед перевёз семью в Сибирь, дети были ещё маленькие, и только старший четырнадцатилетний Иван уже мог помогать по хозяйству.

Моего отца Никиту женили рано, в шестнадцать лет, в 1902 году. Попа пришлось упрашивать, чтобы он обвенчал сына с невестой, которая была старше его на один год. Венчание разрешалось только с восемнадцати лет, поэтому попа пришлось задаривать подарками и долго уговаривать. Почему так рано женился? Тогда в наших деревнях парней было больше, чем девчат. Нашу маму сватали шестнадцать раз. Отец был семнадцатым. Она дала согласие именно ему, чем отец потом очень гордился. Мама Маланья в юности слыла статной, красивой девушкой из хорошей трудолюбивой семьи, доброй, ласковой, хорошей хозяюшкой. Так как деду Евдокиму не хотелось упускать для сына хорошую невесту, ему пришлось очень постараться, чтобы их поженить.

А в 1904 году у моих родителей от дифтерии умер их первый ребёнок – наша полуторагодовалая сестра Леночка. Но потом родились мы – четыре мальчика и четыре девочки. Росли в тепле и заботе. Никогда мама не повышала на нас голоса, не наказывала, а только делала замечания и целовала.

Дед построил большую и крепкую избу, но подумав, пристроил к сеням ещё одну и получился большой дом с двумя жилыми помещениями. Родители принимали много гостей. Бывало, в праздники собираются взрослые, а мы дети лезем на печь да на полати (пола?ти – лежанка между стеной избы и печью; деревянные настилы под потолком), чтобы не мешать им и оттуда из-за занавесок наблюдаем за гостями. В доме становится шумно и весело: разговоры, песни, танцы.

В семье работали взрослые и старшие дети. Трудились в поле и на мельнице. Наша маленькая мельница обеспечивала только Ермаки. Зимой воды не хватало. Поэтому день она мелет, день стоит. Весной полностью сносило пруд, и только летом, когда вода уходила, пруд восстанавливали. На подмогу собиралась вся деревня. Даже приезжали мужики с других деревень: Осиновки и Еловки, чтобы потом пользоваться услугами мельницы. Назначался день, когда все сельчане подъезжали каждый на своей телеге. Многие брали с собой целые семьи, и пруд восстанавливался за один день. На дно пруда послойно стелили сначала мелкий березняк, потом засыпали землю, потом опять березняк и землю. А берега и последний слой выстилали дёрнами, которые нарезали плугами. Совместная работа превращалась в праздник труда. Люди смеялись, шутили, пели песни. Мальчишки гоняли на лошадях. Взрослые грузили дёрн и березняк. Работа кипела. Мы как хозяева мельницы кормили всех обедом, а вечером ужином. В конце дня, еле волоча ноги, разомлев от угощений, крестьяне вели беседы, но как только гармонист начинал растягивать меха гармони, откуда ни возьмись у всех появлялись силы. Ужин превращался в пирушку с самогоном, бражкой и пивом. Затем он плавно переходил в гулянку с танцами под гармонь, балалайку, дуду и бубен. Вокруг разведённого костра взрослые кружились парами и в хороводе. Гармони подпевала дуда, а бубен отбивал такт. Женщины пели весёлые частушки, танцевали с мужчинами, притопывая ногами и кружась. Дети сидели на траве и брёвнах и с интересом смотрели на взрослых, хихикая и показывая пальчиком в сторону танцующих.

Какая работа – такой и отдых. Когда работа в радость, то и отдых получается живым и весёлым. А в конце гулянья женщины затягивали душевные и мелодичные песни о родине, любви и жизни. И тогда все начинали грустить. Повеселившись и погрустив, к ночи на своих подводах народ разъезжался по домам.

Евдоким обычно провожал всех и говорил:

– Спасибо, люди добрые, благодарствую! Приезжайте к нам на мельницу, мы вас ждём.

А однажды в 1916 году, видимо, из зависти мельницу кто-то поджёг. В тот день среди ночи мы услышали крики:

– Люди, вставайте, мельница горит!

Все в доме вскочили и в чём были побежали к реке, прихватив вёдра. На помощь спешили все односельчане. Но пока мы добежали, она уже вовсю горела. Столбы пламени и чёрного дыма охватили её целиком. Совместными усилиями пожар потушили, и окутанная гарью мельница стала похожа на чёрного призрака. По реке плыли обугленные доски, растущие у воды ивы плакали чёрной и мокрой золой. Стоял запах гари и горелого хлеба. Это было тяжёлое зрелище. Дед очень горевал: «Как же теперь без неё кормилицы?» Жителей волновал вопрос: «Где теперь молоть зерно?»

Целый год деревня оставалась без мельницы. Поджигателя так и не нашли. Мужики стали возить зерно в соседние деревни. Там, ожидая своей очереди, они теряли целый день. Наконец через год усилиями всех сельчан мельницу построили. Она стала общественной, а за главного на ней народом назначен дед Евдоким со своими сыновьями.

Как-то в конце лета 1917 года дед с сыном Никитой – моим отцом пошли на охоту. Они настреляли дичи и уже возвращались домой, как увидели медвежонка. Он ходил и ревел, искал маму. Взволнованный дед обратился к сыну:

– Никита, надо уходить, сейчас медведица появится, несдобровать нам тогда.

И только он это сказал, как позади него хрустнули ветки, и появилась огромная медведица. Тяжело дыша, она встала на задние лапы во весь свой огромный рост и, широко открыв пасть, со страшным рёвом ринулась на охотников.

– Никитка, беги! – крикнул дед. – Я её задержу!

Он успел выстрелить в неё из ружья, но она не упала, а шла прямо на него. Евдоким, что есть мочи закричал сыну:

– Уходиии!!!

Никита не растерялся, выстрелил медведице в голову и попал прямо в глаз. Медведица рухнула, немного придавив своей тяжёлой тушей Евдокима. С трудом освободив отца из-под медведицы, Никита спросил:

– Откуда она взялась? Ведь медведи не бродят рядом с деревней.

Вставая с земли, отец отряхнулся и с сожалением взглянул на медведицу:

– Видать, её медвежонок забрёл сюда случайно,

– Медвежонка жалко, – Никита погладил малыша, который горестно ревел, сидя подле матери.

– Он уже большой полтора года есть, выживет.

– Отец, пожалуйста, забёрем его домой, впереди зима, а весной выпустим!

– Ну что ж, заберём Потапыча домой, – согласился отец, – только он нам всю скотину распугает. А, ну да ладно, устрою куда-нибудь. Сынок, надо идти за помощью. Тут полтонны весу: на всю деревню мяса хватит. Иди, зови мужиков, а я посторожу, чтобы волки и лисицы не растаскали нашу случайную добычу.

Вот так прошла их встреча с медведицей, а медвежьей шкурой мы потом укрывались зимой. Для медвежонка вокруг нашего дуба во дворе отец соорудил небольшой загончик, чтобы Архип (так назвали малыша) мог карабкаться по нему. Мы с удовольствием носили ему ягоды, жёлуди, орехи, стебли, рыбу. Гуляли с ним по деревне, привязав его веревкой, чтобы не убежал. Это было здорово! Все мальчишки сбегались к нам, и каждый хотел его погладить, но отец строго настрого запретил его трогать, чтобы зверь не привык к людям. В редкие свободные минуты я бежал к Архипу и, несмотря на запреты отца, обнимал и целовал его в морду. Так он прожил у нас до весны. Весной вместе с отцом и всеми детьми мы проводили нашего лохматого друга в лес. Медвежонок, освободившись от верёвки, быстро побежал в сторону леса и, казалось, забыл про нас, но потом обернулся, постоял немного, словно ожидая, когда мы пойдём за ним, но, не дождавшись, скрылся в чаще леса. Все плакали, а отец говорил:

– Перестаньте землю мочить, она и так мокрая. У Архипа своя жизнь, у нас своя. Его дом – тайга.

Семья наша была большая, но мама всё успевала: обшивала, одевала нас, мы ходили чистые, сытые – не хуже других. Отец Никита с мамой Маланьей жили дружно, никогда не ругались. Зато мы с самого утра ругались и дрались до слёз, то за портянки, то за лапти. Обуви не хватало. Кто первый наденет, тот идёт на улицу. Ходили в лаптях и самотканой одежде. Носили шабуры из овечьей шерсти. Сукно пряли и ткали сами, потом валяли в горячей воде – топтали его ногами в корыте. Из него шили шабуры и полушубки (шабур – верхняя мужская и женская одежда из грубого холста, сукна или полусукна домашней выделки – сукманины. Надевали её зимой поверх зимней одежды. Летом носили как плащ или пиджак).

Спали на полу, ложились рядком. Стелили рогожку и две длинные подушки в полтора метра. Накрывались дерюгой (грубый холст из толстой пряжи). А когда было холодно, сверху на нас набрасывали шабуры и медвежью шкуру.

Наше хозяйство состояло из четырёх лошадей, шести коров, овец, свиней и кур. Скотина давала необходимое для полей удобрение – навоз. Сибирская земля для посева скудная, без удобрений урожай не даст. К счастью, на ней богатая растительность, большие выгоны (пастбища), огромные сенокосные угодья, хотя и болотистые. Мы засевали девять десятин (около десяти га) земли рожью, пшеницей, ячменём, льном, коноплёй, просом, горохом. Выращивали картошку. С малых лет жали хлеб, зимой молотили, летом косили сено серпом. Вся работа велась вручную.

Если дома мы крутились подле мамы, то в поле и на мельнице около отца. Наш отец высокий, крупный, широкоплечий, сильный мужчина с окладистой, чёрной, кудрявой бородой. Ни разу в жизни он не брился, а только подстригал бороду под кружок. Его кучерявые волосы на голове завивались прямо на картуз (мужской головной убор с жёстким козырьком). Тёмно-карие глаза всегда смотрели на нас строгим, но добрым взглядом. Глубокая морщинка на переносице, образовавшаяся от задумчивости и угрюмости пролегла на лбу красной бороздой. Твёрдый и упрямый характер сделал его волю несгибаемой. Он умело сочетал любовь к нам и требовательность. Ослушаться мы не могли, боялись его гнева. Все решения в семье принимались только с отцовского одобрения.

Родители никогда не фотографировались, поэтому фотографий своих нам не оставили. В семье не одобрялись вредные привычки: пьянство и курение. Отец сам не курил и нам запрещал, а при случае часто напоминал:

– Не будете курить, куплю вам гармошку.

Гармонь в деревне была только одна, и нам, конечно, всем хотелось на ней поиграть: давить на кнопки, растягивать меха, выжимать из неё звуки. Мы всегда просили дядю Кузю разрешить подержать гармошку, но безуспешно. Поэтому такое обещание стало для нас заветным и желанным. Но меня больше всего манила балалайка. Дядя Поликарп разрешал мне иногда потрогать струны. В детстве я решил: вырасту – стану балалаечником. А иногда из Ишима в Ермаки приезжали музыканты с цимбалами, скрипками и наши взрослые вытирали на глазах слёзы, слушая родные белорусские мотивы.

Отец обладал сильным обонянием. Наш дом стоял на развилке двух улиц, и он всегда безошибочно ещё метров за триста угадывал, кто и по какой улице идёт. Бывало, сядем обедать, отец и выдаёт:

– Артамон идёт.

Мы переглядываемся и спрашиваем его:

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, запах его табака чую.

И вскоре дед Артамон действительно появлялся в поле зрения. Помню ещё случай. У нас за печкой висел лук. В тот день батя уезжал за сеном и дровами. Утром мы только слегка задели лук, а вечером, только перешагнув порог, он сразу спросил:

– Кто трогал лук?
<< 1 2 3 4 5 6 ... 8 >>
На страницу:
2 из 8