– Лука, – его голос прозвучал резко, как щелчок бича. – Хватит. Не надо пустых сказок.
Дмитрий перевёл тяжёлый взгляд на меня.
– Анна, через час – вечерний обход и раздача кормов. Будьте у основного сарая.
Слова Луки и резкая реакция Дмитрия сработали как химическая реакция. Во мне что-то щёлкнуло. Это была не просто тайна – это была его тайна. И его желание её скрыть делало её в тысячу раз притягательнее. Моё сердце забилось чаще, но уже не от страха, а от азарта.
– Медитация? – я тут же ухватилась за слова Луки, подстёгнутая реакцией Дмитрия. – У ручья? Звучит потрясающе. – Я не смогла сдержать любопытства. – Лука, у меня как раз есть свободный час. Не покажете?
Лицо Луки озарилось, но ветеринар тут же бросил быстрый, опасливый взгляд на дверь. Дмитрий сделал шаг вперёд, и его тень накрыла порог, словно преграждая путь.
– Анна, это не место для… медитаций новичков, – произнёс он, и его голос понизился, наливаясь не просто предупреждением, а сдерживаемым напряжением. – Тропа сложная. Местами опасная. И это не входит в ваши обязанности.
Но Лука, подхваченный моим энтузиазмом и явно желая поддеть коллегу, не удержался.
– О, Дмитрий, не драматизируй! Тропа-то как раз живописная. Маргарита часами там пропадала, говорила, что там «тишина по-настоящему говорит». А ручей и правда особенный – вода такая чистая, будто светится изнутри. И камни все такие, гладкие…
Он понизил голос, делая вид, что делится большой тайной:
– Говорят, если загадать желание у самого большого валуна, где растёт серебристый мох, оно обязательно сбудется. Конечно, если лес тебя примет.
– Лука. – Его имя прозвучало не как выстрел, а как низкий, зловещий раскат перед грозой. Дмитрий переступил порог, казалось, поглотил собой всё свободное пространство, свет и воздух. Он встал между нами, отрезая Луку от меня, и его зелёные глаза стали плоскими и мёртвыми, как лёд на глубокой воде.
В комнате вдруг стало нечем дышать. Не от страха – от осознания его мощи. Вот он какой, когда его по-настоящему заденут. Не просто суровый, а первозданный, стихийный. И чёрт побери, это было одновременно жутко и невероятно сексуально. Я чувствовала, как по спине пробежали мурашки.
– Ты здесь не экскурсовод. У тебя отчёты по анализам не сданы. А вы, – он повернулся ко мне, и его взгляд стал острым, как лезвие, – займитесь расписанием кормления. Документы в библиотеке на столе. Всё остальное – не сейчас. И точно не по вашему желанию.
Он говорил так, будто я не человек, а непослушный механизм, который надо починить. А я смотрела на его сведённые скулы и думала, как бы хотелось стереть с его лица это выражение абсолютного, непоколебимого контроля.
В его тоне не было места для дискуссий. Лука вздохнул, театрально подняв руки в знак капитуляции, но в уголках его глаз всё ещё прятались искорки непослушания.
Внезапно снаружи, с крыши, раздалось громкое, настойчивое карканье. Корбен, похоже, не улетел далеко. Он каркал снова и снова, ритмично, словно высмеивая эту сцену.
Дмитрий резко втянул воздух, стиснув челюсти. Раздражение исходило от него волнами.
– Расписание. Библиотека. Через час – у сарая. Ясно? – Он смотрел прямо на меня, требуя не согласия, а безоговорочного подчинения. Воздух в комнате стал густым, наэлектризованным этим молчаливым поединком.
– Есть! – Я выпрямилась, изобразив преувеличенную военную выправку. – Приказ принят к неукоснительному исполнению, господин смотритель! – Я отсалютовала двумя пальцами к виску.
Лука фыркнул, но тут же закашлялся в кулак, увидев, как в глазах Дмитрия вспыхнул короткий, опасный огонёк.
Дмитрий лишь сузил глаза. Моя выходка его не развеселила – он увидел в ней не покорность, а очередную дерзость, насмешку над его авторитетом.
– Хорошо, – отрезал он, и это короткое слово прозвучало как щелчок капкана. Повернувшись на каблуках, он вышел, грубо хлопнув дверью с такой силой, что задрожали не только стёкла, но и инструменты на столе Луки. Через мгновение снаружи донёсся его сдавленный, яростный окрик, обращённый к ворону: «Корбен, прочь с дороги!». Последовал громкий шум взмахов крыльев и тяжёлых, быстрых шагов, раскатывавшихся по гравию.
Я стояла, слушая, как его шаги стихают. Дверь всё ещё вибрировала. «Вау, – выдохнула я наконец, чувствуя, как подкашиваются ноги. – Ты влипла, Аня. Влипла по уши». Но в этом не было сожаления. Было дикое, ликующее возбуждение. Он вышел из себя. Из-за меня. И теперь между нами была не просто стена непонимания, а трещина, в которую можно было заглянуть. И я обязательно загляну.
Лука выдохнул, снимая очки и протирая их краем халата.
– Фух. Наш грозный страж порядка сегодня в ударе. Вы уж не обижайтесь на него, Аня. Он просто… чересчур серьёзно относится ко всему, что связано с Маргаритой и этим местом. Лес, тот ручей… для него это не прогулочная зона. Там слишком много… странного случалось.
Он подошёл к окну, убедился, что Дмитрий скрылся из виду, и повернулся ко мне. На лице застыла смесь озадаченности и неподдельного любопытства.
– Но вот что интересно… Вы так живо загорелись при упоминании леса. Обычно люди после такого разноса Дмитрия отступают. Или пугаются. А вы – будто нарочно лезете на рожон. Почему? – Молодой человек ждал не просто ответа – а ключа ко мне.
– Я просто очень любопытная, – снова пожала я плечами, но мой голос звучал тихо и серьёзно. – Лука, а про какие именно странности вы говорили?
Лука прикусил губу, ещё раз бросив взгляд на дверь. Он явно метался между желанием наконец-то поделиться и осторожностью перед гневом Дмитрия.
– Странности… – начал он осторожно, понизив голос почти до шёпота и придвинулся ближе. – Ну, например, то, как животные здесь себя ведут. Вы же видели Корбена. Он не просто умный. Он… понимает суть вещей. Приносит именно то, что имеет смысл для того, кому предназначается.
– А Лира… она не просто рысь. Она как-то… чувствует суть. Намерения. Болезнь. Тревогу. Однажды она три дня не отходила от вольера с молодым оленем, хотя тот выглядел абсолютно здоровым. На четвёртый день у него начался сепсис от скрытой инфекции. Мы успели. Она нас предупредила, когда мы ещё ничего не видели.
Лука подошёл к столу и взял в руки тот самый тёмно-синий камешек.
– А это… такие камни находят только у того ручья. Их приносят барсуки, находят в корнях деревьев после урагана. И они всегда тёплые. Совсем чуть-чуть. Независимо от того, лежат ли они на солнце или в тени. Попробуйте.
Он протянул мне камешек. Он был невероятно гладким, будто отполированным за тысячу лет, и от его поверхности исходила едва уловимая, постоянная, живая теплота – как от тела спящего зверя, а не от камня. Тепло было внутри, а не снаружи.
– Дмитрий считает, что туда ходить нельзя. Что Маргарита что-то там… поддерживала в равновесии. И что теперь это его забота. А я… я учёный. Мне интересно. Но я и побаиваюсь. Потому что иногда, в полнолуние или перед большой грозой, оттуда доносятся… звуки. Не звериные. Скорее… как эхо далёкого хрустального звона. Или шёпот на языке, которого ты не знаешь, но почему-то чувствуешь.
Он вздрогнул, словно очнувшись, и поспешно вернул камешек на подоконник.
– Вот. Теперь вы знаете всё, что и я., и, пожалуйста, ни слова Дмитрию. Он и так считает меня легкомысленным выскочкой.
– Договорились, – я заговорщически подмигнула. – Мне пора в дом разбираться с бумагами, но я очень надеюсь, что мы с вами скоро выпьем… чаю за прекрасное знакомство.
Лука расплылся в широкой, сияющей улыбке.
– Это было бы чудесно! – воскликнул он, но тут же приглушил голос и оглянулся. – У меня как раз есть новый травяной сбор, очень успокаивающий. Или кофе, если предпочитаете. Я живу в домике у теплицы. Заходите как-нибудь вечером, когда наш страж порядка отправится на ночной дозор.
Он дружелюбно кивнул, и я уловила в его взгляде настоящую радость – от того, что нашёл здесь союзника по любопытству.
Глава 4
Покинув лабораторию, я направилась к дому. По пути я заметила Дмитрия. Смотритель стоял спиной ко мне у дальнего вольера, что-то сосредоточенно записывая в блокнот. Его поза была напряжённой, собранной, как у хищника, замершего перед прыжком. Он не обернулся, но, кажется, почувствовал мой взгляд на себе: спина стала ещё прямее, а плечи будто окаменели.
Библиотека оказалась просторной комнатой с высоким потолком. Войдя в её прохладный полумрак, напоённый тишиной, я обнаружила, что на огромном дубовом столе действительно лежала папка с расписанием. Рядом стоял тяжёлый канделябр, а на столешнице, будто нарочно для гостя, лежала открытая, потрёпанная книга с закладкой. Дневник Маргариты. Воздух здесь пах не только старыми книгами, но и слабым, горьковатым ароматом лаванды и полыни. Сушёные пучки висели у камина, словно обереги.
На открытой странице почерк был нервным, торопливым:
«…Корбен принёс сегодня осколок зеркала. В нём отражалось не моё лицо, а огни в глубине Порога. Они становятся ярче. Тишина за Аркой гудит, как натянутая струна. Боровичок предупреждал, но я должна держать линию. Д. помогает, но он не верит. Он только служит. Чтобы верить, нужно увидеть. Или услышать Шёпот. Я боюсь за него. За всех…»
Далее шли несколько строк, тщательно зачёркнутых чёрными, яростными штрихами, поверх которых было выведено крупно и чётко, будто ножом:
«НЕ ИДТИ К АРКЕ В ОДИНОЧКУ».
Пока я вчитывалась в эти строки, пытаясь разобрать хоть одно слово под кляксами, снаружи, в синеве наступающего вечера, раздался мягкий шорох крыльев. На дубовый подоконник библиотеки бесшумно сел Корбен. Он не каркал, а лишь постучал клювом по стеклу – один раз, чётко. В его клюве на этот раз ничего не было. Он смотрел на меня, затем медленно, почти торжественно повернул голову в сторону леса – туда, где, по словам Луки, находился ручей – и снова уставился на меня своим чёрным, бездонным глазом. В нём не было угрозы. Было терпеливое ожидание и знание. Потом он каркнул – одиноким, чистым звуком, который разрезал тишину комнаты, – и растворился в сгущающихся сумерках.
В этот момент из глубины дома, словно в ответ на этот звук, послышались тяжёлые, неумолимые шаги. Дмитрий вернулся. Через мгновение его голос, приглушённый расстоянием, но отчётливый, донёсся из прихожей:
– Через пятнадцать минут у сарая. Возьмите фонарь. Не опаздывайте.
Сделав мысленную заметку вернуться к дневнику, я вышла из дома и нашла Дмитрия в небольшом сарае рядом с кухонным крыльцом. Помещение было забито мешками с кормом, вёдрами, инструментами и густо пахло зерном, сушёными травами и кожей. Он стоял спиной к двери, бесшумно раскладывая что-то по металлическим мискам.
Я замерла на пороге, давая глазам привыкнуть к полумраку. И снова – эта его спина. Та самая. Теперь, в слабом свете, пробивающемся сквозь пыльное окно, она казалась ещё массивнее. Он двигался в этой тесноте с грацией большого зверя в своей берлоге.
Он не обернулся на звук шагов, но его движения стали чуть резче, точнее, как будто он почувствовал моё присутствие кожей.
– Расписание изучили? – спросил он, всё так же не глядя на меня, будто разговор вёл с пустым пространством.
Он расставил миски в безупречный ряд на широкой деревянной лавке. В каждой лежал разный корм: свежие мясные кусочки, специальные гранулы, смесь зерна и нарезанных овощей.
– Это для хищников: Лира, лис Освальд. Это для енотов и барсука. Это для птиц и грызунов из теплицы. Разносим по точкам. Моя половина – левая сторона территории. Ваша – правая, вокруг дома и теплицы. Вопросы?
Наконец смотритель повернулся. В жёлтом свете единственной лампочки его лицо выглядело усталым, но собранным. Его взгляд упал на меня, пробежался по моей рабочей одежде, оценивающе задержался на ботинках и остановился на лице. В его глазах не было прежней ледяной стены, но в них стояла глухая, непробиваемая серьёзность, как у человека, который несёт на плечах что-то очень тяжёлое.
Он протянул мне два фонаря: один обычный электрический, другой – старомодный, керосиновый, с зелёным стеклом.
– Электрический – для маршрута. Этот, – он указал на керосиновый, – для енотов. Они его обожают. Включают и выключают, как игрушку. Не дайте разбить.
В его тоне, когда он говорил о енотах, промелькнула тень сдержанной нежности, тут же схлынувшая, словно ему было стыдно за эту слабость.
– Начнём. Проведу вас по точкам первый раз.
Дмитрий взял свои миски и вышел в наступающие синие сумерки. Воздух стал колючим от ночной сырости, пахло прелой листвой и далёким дымком. На небе проступали первые звёзды.
Пока я шла за ним к первой точке – небольшому домику для енотов, – он внезапно, не замедляя шага, бросил через плечо:
– Библиотека. Вы там были. Видели дневник. – Это было не вопросом, а тяжёлым, плоским утверждением. Он ждал моей реакции.
– Была, – коротко подтвердила я, подбирая темп.
Он резко остановился, его широкая спина стала неподвижной глыбой на фоне темнеющего леса. Потом он поставил миску на землю у входа в вольер и, наконец, повернулся ко мне. В жёлтом свете фонаря его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева, а в глубине глаз тлели две крошечные точки отражённого пламени.
– Маргарита была… не от мира сего, – произнёс он наконец, и его голос, обычно такой ровный, надломился, обнажив что-то сырое и болезненное. – Она видела сквозь вещи. И знала то, чего знать не должна была. То, что она писала… это не бред. Это предупреждения.
Он замолчал, прислушиваясь к шорохам внутри домика, откуда уже доносилось нетерпеливое сопение и цоканье когтей.
– Она оставила это здесь не просто так. Она хотела, чтобы кто-то… увидел. Или взял ношу. Я охраняю территорию. Слежу за порядком. Но её работа… её знание… – Он с силой провёл ладонью по лицу, смазывая в темноте черты усталости и боли. – Это другая глубина. И другая опасность. Лука прав, рассказывая о странностях. Но он не видит всей картины. Он восхищается чудесами. Я же видел… цену.
Он посмотрел прямо на меня, и в этот миг его взгляд был лишён всей привычной суровости. В нём читалось голое, беззащитное предупреждение, почти мольба.
– Поэтому я и говорю – не ходите в лес. Особенно туда. Это не просто место силы. Это… Порог. И он не всегда закрыт.
Я встретила его взгляд, в котором была только правда. И страх за меня. Я стояла перед ним, сжимая в руках фонари, и понимала, что проиграла. Не ему. Себе. Потому что теперь, после того как он показал мне эту свою изнанку, я уже не смогу смотреть на него как на препятствие или как на красивую игрушку. Он стал реальностью. Сложной, травмированной, несущей на себе чужую ношу.
В этот момент из домика высунулась любопытная мордочка с серебристой маской. Енот, начисто проигнорировав Дмитрия, устремился прямо ко мне и, усевшись на задние лапы, уставился на керосиновый фонарь, издавая щёлкающие звуки нетерпения.
Дмитрий, словно очнувшись от тяжёлого сна, кивнул на миску.
– Пора. Кладите. Но отойдите сразу. Они выпросят ещё, но порция – закон. И… – он сделал паузу, и его голос стал тише, но чётче, – спасибо, что не стали отпираться насчёт дневника.
Он сказал это с неожиданной, суровой прямотой, прежде чем развернуться и уйти в темноту по направлению к своим точкам. Его фигура растворилась в ночи, но тяжесть его слов осталась висеть в прохладном воздухе, смешиваясь с шорохом листьев и жадным хрустом енотов, принявшихся за ужин.
Я присела на корточки перед вольером, поставив фонарь рядом.
– Привет, разбойники! – сказала я тихо, чтобы не спугнуть. – Я Аня. Теперь буду вас кормить… ну, если этот бука… – я кивнула в сторону, куда скрылся Дмитрий, – будет не против моих методов.
Енотов было двое. Они на секунду замерли, переставая жевать, и уставились на меня своими блестящими глазками. Их серебристые «маски» делали выражения их мордочек невероятно живыми. Один, чуть смелее, осторожно подкрался ближе, вытянул мокрый нос и шумно, деловито обнюхал воздух. Второй остался у миски, но и его взгляд не отрывался от меня.
Смелый енот, похоже, вынес вердикт «не опасно». Он издал короткий, довольный треск и внезапно потянул лапку не к еде, а к шнурку моего ботинка, осторожно теребя его, будто проверяя качество плетения. Второй, ободрённый, подошёл и, усевшись на задние лапы, принялся старательно «умывать» мордочку, поглядывая на меня между пальцев – классический енотовый жест, который мог означать что угодно: от нервозности до высшей степени заинтересованности.
Они явно реагировали на мой голос и спокойную позу. Ни один даже не попытался выхватить миску или проявить агрессию. Они вели себя скорее как любознательные, немного вороватые, но в целом дружелюбные дети.
В этот момент из-за угла теплицы появился Лука. Он нёс какую-то картонную коробку, но, увидев меня сидящей на земле в окружении енотов, остановился как вкопанный, и его лицо расплылось в широкой, светящейся улыбке.
– Ну надо же, вас уже приняли в банду! – тихо рассмеялся он, чтобы не спугнуть зверьков. – Знакомьтесь: это Сява (он кивнул на того, что теребил шнурок) и Царапка (это про «умывающегося»). Наши главные баламуты и инспекторы по новому оборудованию. Осторожнее, Сява сейчас, наверное, оценивает, можно ли развязать этот шнурок и включить его в свою сокровищницу.
Поставив коробку на землю и присев на корточки поодаль, ветеринар наблюдал за этой немой сценой знакомства с явным удовольствием.
– Дмитрий, конечно, бука. Но он прав в главном: с лесной тропой не шутят. Я рад, что вы не сбежали после его рычания. Значит, вы тут надолго?
Пока я общалась с Лукой и енотами, я заметила в темноте, у самого края леса за теплицей, две слабо светящиеся точки. Жёлтые, неяркие, как тлеющие угли. Это были глаза. Не совы и не лисы. Они были слишком низко над землёй и смотрели слишком пристально и осознанно, не моргая.
– Лука, – тихо позвала я, не отводя взгляда. – Смотри. Там кто-то есть.
Через мгновение я разглядела тяжёлую, приземистую фигуру, слившуюся с тенью у самых деревьев. Существо не двигалось, не дышало. Оно просто было – твёрдый, тёмный комок ночи, который наблюдает. Затем, не издав ни звука, не шелохнувшись, оно плавно развернулось и бесшумно, с достоинством ушло в лес, растворившись в чёрном провале между стволами. Его появление и исчезновение были настолько намеренными, исполненными какого-то древнего ритуала, что по спине пробежали мурашки.
– А, это он, – тихо сказал Лука, проследив за моим взглядом. – Не бойся. Это Боровичок.
– Кто? – обернулась я к нему, всё ещё чувствуя на коже холодок.
– Старый барсук. Дикий. Не из наших вольеров. Он живёт в глубине, но здесь, на опушке, у него… дозор. – Лука говорил с непривычной для него серьёзностью и почтительностью, без тени улыбки. – Маргарита говорила, что он здесь старше всех. Хранитель. Если он вышел и показался – это неспроста. Значит, он тебя увидел. Или лес через него смотрит.
Я снова вгляделась в темноту, но там теперь не было ничего, кроме непроглядного ночного мрака. Ощущение не покидало: меня только что оценивал кто-то древний, абсолютно иной, не подчиняющийся нашим законам.
– И что, он часто так… является? – спросила я, возвращаясь к енотам, которые, похоже, вообще не заметили появления барсука.
– Новым – всегда, – кивнул Лука. – Но просто так, из праздного любопытства, к самому дому он не выходит. Значит, ты привлекла его внимание. Это хороший знак. Хотя… да, жутковатый.
Он помолчал, а затем, словно спохватившись, добавил уже своим обычным, более весёлым тоном:
– Но не вздумай его кормить или пытаться погладить. Он – не питомец. Он… судья. Сам решает, приблизиться или нет. Обычно – нет.
Я кивнула, всё ещё под впечатлением. Ощущение того взгляда – тяжёлого, измеряющего – всё ещё висело на мне, как роса.
– Сява и Царапка, – ласково повторила я, наклоняясь к енотам, чтобы отвлечься. – Очень рада знакомству.
Я раздала им положенные порции и осталась наблюдать, как они едят. Сява и Царапка с энтузиазмом набросились на миски. Царапка, более методичная, периодически откладывала самый лакомый кусочек в сторону, «полоскала» его в воображаемой воде, а потом съедала. Сява поглощал всё подряд, но в процессе успевал подойти и ткнуть мокрым носом мне в колено, словно говоря: «Ещё!» или «Спасибо».
Лука, наблюдая за этой сценой, улыбался.
– Они оба – спасённые. Маргарита подобрала их ещё слепыми комочками у дороги. Говорила, что у них в глазах «искра человеческой проказливости». И, кажется, она была права. – Он поднялся. – Мне пора, эксперименты с витаминными добавками ждут. Но помни про чай! Моя дверь всегда открыта.
Он ушёл, оставив меня с енотами и нарастающим гулом ночи. Когда миски опустели, Сява и Царапка не разбежались. Они уселись рядом, почти касаясь меня боками, и принялись за тщательный туалет: вылизывать лапы, умываться, бросая на меня довольные взгляды. Они явно решили, что я теперь часть их вечернего ритуала.
Внезапно оба енота в унисон замерли, как по команде. Уши встали дыбом, носы задрожали, улавливая незнакомый запах или звук. Они смотрели не на меня, а в сторону леса, туда, где скрылся Боровичок. Даже их расслабленная игривость в миг испарилась, сменившись глубокой, первобытной настороженностью.
Сверху, с ветки старого дуба, донёсся тихий, хриплый скрип – почти шёпот. Корбен сидел там, неотличимый от сучьев, и наблюдал. Затем он спланировал вниз и, усевшись на забор теплицы, принялся что-то перебирать в лапе.
Глава 5
В этот момент с другой стороны территории, из темноты, материализовался Дмитрий, закончивший обход. Луч его фонаря выхватил из мрака меня, сидящую с двумя притихшими енотами, и ворона с его сокровищем. Он замер в нескольких шагах, становясь частью ночного пейзажа.
– Всё в порядке? – голос смотрителя в звенящей тишине прозвучал резче, чем он, видимо, планировал. Еноты вздрогнули, но не бросились врассыпную, а лишь прильнули ко мне, как к укрытию.
Его взгляд скользнул от меня к Корбену и замершему в клюве металлическому блеску, потом вернулся ко мне. В свете фонаря на лице мужчины читалась сложная гамма: привычная настороженность, глубокая усталость, въевшаяся в черты, и что-то ещё… досада или едва заметный проблеск того, что его уверенность в моей «непригодности» дала трещину.
– Лира спит. Освальд съел всё. Пора закрывать территорию, – произнёс он, но не сделал ни шага вперёд, не проявил нетерпения. Он давал мне время.
Он давал мне время. Не торопил. Не приказывал. Это была такая маленькая, такая невероятная уступка после дня сплошных приказов. Меня переполнила странная, щемящая благодарность. Он видел этот момент – мой мир с его подопечными – и уважал его достаточно, чтобы не врываться. Впервые за сегодня между нами не было войны. Была только ночь, тишина и это хрупкое перемирие.
Я протянула енотам правую и левую руку, ладонями вверх.
– Спокойной ночи, разбойники. До завтра.
Сява осторожно ткнул своим влажным, тёплым носом в мою ладонь, а потом быстро, стеснительно лизнул пальцы, оставив липкий след. Царапка действовала церемоннее: она медленно, с достоинством положила свою цепкую лапку мне на руку, посмотрела прямо в глаза и издала короткий, мурлыкающий треск, больше похожий на птичье чириканье.
Затем, словно по незримому сигналу, они развернулись и понеслись к своему домику, оглянувшись на пороге одним последним, быстрым взглядом, прежде чем скрыться внутри.
Сверху раздался громкий, металлический щелчок клювом. Корбен, казалось, ждал именно этого момента. Сорвавшись с забора камнем вниз, он пролетел так низко, что от взмаха его крыльев повеяло холодом, и выронил мне под ноги маленький блестящий предмет. Старинный ключик, потускневший от времени. Он упал на мягкую траву беззвучно.
Не успела я пошевельнуться, как ворон взмыл вверх и растворился в чёрном провале открытого окна библиотеки.
Дмитрий наблюдал за всей этой сценой в гробовом молчании. И лишь когда Корбен исчез, тяжело, с придыханием выдохнул.
– Он вас отметил, – произнёс он, и в его сдавленном голосе не было уже ни злобы, ни раздражения. Лишь констатация факта. – И звери… приняли. Быстрее, чем я рассчитывал.
Дима сделал несколько шагов вперёд, и луч фонаря поймал в траве тусклый блеск ключика.