– Это от её шкатулки. Той, что в библиотеке, на камине.
В его словах было лишь тёмное, непонятное даже ему самому уважение. К выбору птицы. Или к тому, что та разглядела во мне.
Он наклонился – медленно, почти церемонно – поднял ключик и протянул его мне. В жёстком свете фонаря его пальцы, грубые и исчерченные шрамами, на удивление казались бережными.
Я не сразу взяла ключ. Сначала посмотрела на его руку, которая протягивала мне крошечный, ржавый кусочек металла с осторожностью, будто это была святыня. Контраст сводил с ума. Во мне снова вспыхнуло то чувство – желание коснуться не ключа, а этих шрамов. Спросить, откуда они. Понять, какую боль он нёс.
– Берите. Но… – голос его дрогнул, – откройте шкатулку завтра. При солнце. Всё, что связано с её личными вещами… несёт отпечаток. Может ударить.
Он отвёл взгляд, уставившись в непроглядную темень леса.
– Идёмте. Провожу вас до дома. Ночь здесь… меняет свойства после заката.
Его слова прозвучали не как приказ. Это была немая договорённость, ритуал, установленный после дня испытаний. Он отступил на шаг, давая мне пройти первой, и приготовился идти следом, освещая мой путь в тёмном, беззвёздном теперь дворе.
И пока я шла вперёд, чувствуя его свет на своей спине, а его шаги – в нескольких сантиметрах за спиной, я ощущала странную безопасность. Ту самую, что исходила от хищника, который решил, что ты – не добыча.
– Дмитрий, вы живёте в доме? – спросила я в тишине.
Позади меня он на секунду споткнулся о невидимый камень. Фонарь в его руке дрогнул, и тени заметались вокруг нас.
– Нет, – ответил он после тяжёлой паузы, и его голос в темноте прозвучал приглушённо, будто из-под земли. – Живу в старой сторожке у дальнего входа, на краю заповедника. Там, где начинается настоящий лес.
Он сделал ещё несколько шагов, и я почувствовала, как его присутствие сзади стало осязаемо ближе, будто сама ночь сгущалась вокруг, заставляя его держаться ближе.
Он был так близко, что я почти чувствовала тепло его дыхания на затылке. Его голос, низкий и приглушённый в темноте, обволакивал меня, смешиваясь с запахом хвои и влажной земли. Это было невыносимо интимно. В этой тесноте, под давлением ночи и его откровения, все мои дневные мысли превратились во что-то тихое и серьёзное.
– Маргарита настаивала, чтобы кто-то был там. На самой кромке. Чтобы слушать. И предупреждать, если… проснётся. – Он произнёс это так, будто «что-то» было совершенно конкретной, неоспоримой угрозой.
Мы подошли к крыльцу главного дома.
Дмитрий остановился у нижней ступеньки, не пересекая символическую черту. Его лицо в жёлтом свете фонаря было похоже на маску, вырезанную из дерева долгими годами молчаливого дозора.
– Не забудьте запереть дверь на ночь, – сказал он, и фраза прозвучала как инструкция, но подтекст был ясен: «Берегите себя».
– Завтра в семь – завтрак на кухне. Затем уборка вольеров.
Он замолчал, и в тишине было слышно, как он с трудом подбирает слова.
– И… спасибо. За енотов. Вы справились как надо. – Дмитрий кивнул мне, и это был первый искренний, не прикрытый броней жест, который я от него видела.
Что-то внутри меня дрогнуло и разлилось тёплой, щемящей волной.
Прежде чем я нашла слова, он уже развернулся. Свет его фонаря поплыл в темноту, становясь всё меньше и туманнее, пока не превратился в одинокую, жёлтую звезду, уплывающую в сторону того самого края леса – к его сторожке на границе с тишиной, которая, возможно, и была тем самым «чем-то».
Дом встретил меня глухой, поглотившей все звуки тишиной и запахом старого дерева. На дубовом столе в прихожей лежала записка, написанная аккуратным почерком: «Аня, в холодильнике жаркое. Разогрейте в микроволновке. Чайник на плите. – В.» Виктория, та самая местная помощница, уже успела позаботиться, словно невидимый добрый дух.
Подходя к своей комнате, я заметила, что дверь в библиотеку приоткрыта. Внутри, на спинке кресла у камина, сидел Корбен. Он дремал, спрятав клюв под крыло, но один глаз, чёрный и блестящий, приоткрыл щелочку и неотрывно проследил за мной, пока я проходила мимо.
Свернув в библиотеку вместо того, чтобы идти в спальню, и опустилась в кресло напротив ворона.
За окном ночь стояла безлунная, но невероятно звёздная. И где-то вдали, в той стороне, куда скрылся Дмитрий, на самой границе леса и неба, на мгновение проступило слабое зеленоватое мерцание. Словно гигантский светлячок – но слишком большой и двигавшийся неестественно. Оно вспыхнуло и погасло, будто кто-то на миг приоткрыл и захлопнул дверь в другой мир.
– Я думаю, ты знаешь здесь больше всех, – прошептала я, не глядя на птицу, а скорее в темноту комнаты.
Корбен медленно повернул голову, вынимая клюв из-под крыла. Его чёрный глаз, поймавший тусклый свет из коридора, казался провалом в иное измерение. Ворон не каркал, не двигался. Он просто ждал.
Затем Корбен тихо щёлкнул клювом – сухо и чётко, будто щёлкнул замок. Спустился с подлокотника и, переваливаясь, направился к каминной полке. Там, среди книг и засушенных растений, стояла небольшая деревянная шкатулка с перламутровой инкрустацией. Замок на ней был старинный, сложный.
Ворон ткнул клювом в крышку, потом повернул голову. Его взгляд говорил яснее слов: «Ну?»
И в этот момент из сада донёсся мягкий, но настойчивый скрежет – будто лопата втыкается в землю. Или когти скребут камень? Звук оборвался так же внезапно, как начался.
Корбен насторожился, взъерошив перья. Он испустил низкое, гортанное ворчание – скорее хищника, чем птицы – и замер, вслушиваясь в тишину, снова опустившуюся на дом. Его внимание разрывалось между мной, шкатулкой и тем, что скрывалось за окном.
– Там опасно? – осторожно спросила я, кивнув в тёмный сад.
Корбен медленно, почти по-человечески, кивнул в ответ. Один раз, чётко. Его блестящий глаз сузился.
Затем он издал тихое, булькающее карканье, полное тревоги, и взметнулся с полки, устроившись на верхней раме того самого окна. Прижался к стеклу, вытянул шею, вглядываясь во тьму. Тело напряглось, словно пружина.
Снаружи больше не было света. Зато теперь я слышала другой звук – не скрежет, а тихое, едва уловимое шуршание по опавшим листьям. Оно двигалось вокруг дома, неторопливо, по кругу, будто что-то большое и тяжёлое обходило территорию. Шуршание доносилось то с одной стороны, то с другой.
Корбен повернул голову, чтобы посмотреть на меня – неестественным, птичьим движением на все сто восемьдесят градусов. В его взгляде читалась не паника, а высокая бдительность, словно он стоял на страже. Он каркнул снова, но на этот раз звук был тихим и направленным, будто он пытался мне что-то сказать, не привлекая внимания того, что снаружи.
Затем спустился обратно к шкатулке и снова ткнул в неё клювом – настойчиво, словно говоря: ответы здесь, внутри, а не там, в непроглядной, шуршащей темноте.
– Хорошо… – выдохнула я. – Хорошо… – Конечно, я нервничала. Но интерес был сильнее.
Встала, взяла шкатулку в руки и опустилась обратно в кресло, включив лампу.
– Ты побудешь со мной, пока я буду открывать?
Корбен каркнул один раз – коротко, утвердительно – и перелетел с полки на подлокотник. Устроился там, прижимаясь тёплым боком к моей руке. Его перья пахли дождём, лесом и чем-то металлическим, вроде старых монет.
Ворон сидел неподвижно, наблюдая за моими руками, а затем перевёл пристальный взгляд на окно, продолжая стоять на часах. Его присутствие удивительно успокаивало, несмотря на всю странность ситуации.
В свете лампы шкатулка казалась ещё старше и загадочнее. Перламутр переливался радужными отсветами. Я вставила ключик в замысловатый замок. Он вошёл идеально, и его движение завершилось тихим, финальным щелчком – будто последний штифт встал на место. Когда я повернула ключ, механизм издал мелодичный, высокий звон – совсем не похожий на звук обычной пружины.
Крышка шкатулки приоткрылась легко. Внутри не было ни драгоценностей, ни денег. Там лежали:
Несколько пожелтевших фотографий: молодая Маргарита стояла у той самой каменной арки в лесу, но на снимке арка выглядела новой, почти отполированной, а из её проёма лился мягкий, необъяснимый свет. Рядом – тёмный, размытый силуэт, похожий на человека, но с неестественно длинными конечностями.
Свёрнутый в трубочку листок с тем же знакомым почерком. Краткая запись: «Они не приходят, чтобы причинить вред. Они приходят, потому что граница истончается. Камень-сердце укажет путь, когда придёт время. Доверяйте Боровичку. Слушайте Корбена. И пусть Дмитрий охраняет порог – это его долг и его боль. Простите меня за то, что вовлекла вас всех».
Со дна шкатулки, освобождённый от шелковых покровов, на свет появился странный свисток из тёмной, почти чёрной кости, испещрённой резьбой в виде птичьего клина. К его изголовью была привязана короткая верёвочка из мягкой, потемневшей кожи – ровно такой длины, чтобы свободно лежать у горла. Она висела безвольно, ожидая, когда её снова поднимут и наденут.
И, наконец, поверх всего, словно его только что положили, – маленький, идеально круглый камешек цвета тёмного янтаря.
Я взяла его. Он был тёплым, почти горячим на ощупь, и пульсировал в ладони едва уловимым ритмом, будто живое сердце.
В тот миг, когда мои пальцы сомкнулись вокруг камня, Корбен издал тихое, одобрительное воркование. А снаружи, в саду, шуршание внезапно стихло. Воцарилась полная, гнетущая тишина.
В этой новой, давящей тишине раздался новый звук: тихий, но настойчивый скребок где-то вдалеке, в стороне моей спальни. Один раз. Пауза. Ещё два. Будто кто-то вежливо, но настойчиво просил впустить.
И тут звук сместился. Послышались шаги – нет, не шаги, а тихое, тяжёлое волочение по коридору. И новый скребок – уже в дверь гостиной, соседнюю с библиотекой. Оно приближалось.
Глава 6
Я надела свисток на шею и спрятала его под футболку, а камень с запиской сунула в карман.
– Корбен. Мы откроем?
Ворон отрицательно мотнул головой, его перья топорщились. Он издал резкое, шипящее карканье, полное тревоги, и взметнулся, приземлившись на пол прямо перед дверью – преграждая путь физически, расправив крылья. Чёрный глаз его горел в свете лампы, крича без слов: «НЕТ».
Скребок повторился. На этот раз громче, нетерпеливее. За ним последовал тихий, глубокий вздох, просочившийся по деревянным стенам старого дома – звук, который не могло издать ни одно известное мне животное.
Корбен, не сводя с меня глаз, потянулся клювом и выдернул из-под моей руки одну из фотографий – ту самую, с Маргаритой у арки и странным силуэтом. Он бросил её передо мной на открытую страницу дневника. Мой взгляд упал на другую запись, ранее не замеченную:
«Если ночью постучат – не отвечай. Если заскребут – не открывай. Это не враг. Это страж порога, который заблудился. Он ищет путь домой, но его время ещё не пришло. Его голос может увести за грань. Дай ему знак, что ты не добыча. Знак огня. Или знак музыки из НЕ ОТСЮДА».
Корбен посмотрел на скрытый под тканью свисток, затем на окно – и снова на меня. Словно говорил: «Вот он, знак. Но будь осторожна».
Осторожно подойдя к двери и сев на пол по-турецки прямо перед ней, я заговорила.
– Я не пущу тебя сюда, – мой голос звучал тихо, спокойно, но ласково. – Тебе сюда нельзя. Но я помогу. Как только пойму как.
Достала свисток, прижала его к губам и замерла, прислушиваясь.
Скрежет прекратился мгновенно. За дверью воцарилась абсолютная, густая тишина – она казалась даже громче любого звука.
А затем я услышала лёгкий, скользящий шорох – будто огромное, тяжёлое тело присело или прижалось к дереву с другой стороны. Его сопровождал тихий, вибрирующий гул, похожий на кошачье мурлыканье, но гораздо ниже и сложнее. Словно звучал целый орган из каменных труб где-то в глубине.
Это не был звук агрессии. Это был звук… внимания. Ожидания. Существо за дверью замерло и слушало.
Корбен медленно, одобрительно кивнул. Напряжение спадало. Он смотрел на свисток в моих руках, а затем на дверь, словно давая разрешение.
Воздух в комнате стал плотным, заряженным ожиданием. Инстинктивно поняла: звук свистка будет не обычным. Он станет ключом, сигналом, мелодией для того, что ждёт по ту сторону не только двери, но и привычной реальности. Тихий гул за дверью лился непрерывно, превращаясь в терпеливый, почти гипнотический фон.
Тем же ласковым голосом сказала:
– А теперь, хороший мой, тебе надо уйти. Пока рано тебе здесь быть.
Глубокий вдох – и я дунула в свисток.
Звука не было.
Вместо звука из свистка вырвалась… волна тишины – осязаемой, густой – разошлась от меня, и мир на мгновение потерял все шумы: тиканье часов, скрип дерева, даже собственное дыхание. Я видела, как перья Корбена вздымались от этого беззвучного импульса.
За дверью вибрирующий гул оборвался. Раздался один-единственный звук: тихий, почти благодарный щелчок, похожий на смыкающиеся каменные плиты.
Затем – лёгкий, удаляющийся шорох по полу коридора. Он становился всё тише, пока не стих совсем. Давление присутствия за дверью исчезло, оставив после себя лишь ночную прохладу и запах старого дома.
Корбен тяжело вздохнул (или это было похоже на вздох) и подошёл ко мне, тычется клювом в свисток, а затем ласково, почти нежно – в мою руку. Его чёрный глаз смотрел на меня с немым вопросом и, казалось, глубоким уважением.
И тут из прихожей донёсся громкий стук в парадную дверь. Тяжёлый, решительный. И голос Дмитрия, напряжённый до предела, но сдержанный:
– Аня! У вас всё в порядке? Откройте!
Он, должно быть, бежал сюда от сторожки – его дыхание было слышно даже сквозь толстую дверь. Корбен каркнул один раз, коротко и успокаивающе, в сторону коридора – словно говорил: «Всё кончено. Можно выходить».
– Сейчас! – крикнула я в сторону входа и повернулась к Корбену. – Спасибо. Если бы я была тут одна… – Голос мой оборвался. В голове пронеслось: «А если бы не он… не они оба. Этот ворон и… этот человек за дверью». Мысль, что Дмитрий мчался сюда, услышав шум, заставила сердце сжаться странным, тёплым спазмом. – Можно тебя погладить?
Корбен замер, его блестящий глаз изучал мою протянутую руку. Затем медленно, почти церемонно, наклонил голову, подставляя затылок – там перья особенно гладкие и переливчатые. Это не просто разрешение. Это был жест доверия.
Пальцы коснулись перьев, и я почувствовала неожиданное тепло и лёгкое потрескивание, будто от кошачьей шерсти в сухой день, но более глубокое, вибрирующее. Он издал тихое, гортанное воркование, почти мурлыканье.
Из прихожей – ещё один, более настойчивый стук. – Аня! – Голос Дмитрия был полон тревоги, уже на грани паники.
Корбен, прервав момент, осторожно отстранился и кивнул в сторону выхода: иди, открывай. Сам взметнулся на высокую спинку кресла у камина (или: на верхнюю полку книжного шкафа), чтобы наблюдать оттуда, слившись с тенью.
Я прошла в прихожую и открыла тяжёлую дверь. На пороге – Дмитрий. Без куртки, в растянутой футболке, дышал часто, будто только что бежал. Лицо бледное, глаза широко раскрыты, мелькали, выхватывая меня, коридор, пространство над головой. В одной руке он сжимал не фонарь, а увесистую железную кочергу, словно дубину.
Убедившись, что я цела и вроде невредима, он резко выдохнул, плечи опустились. Но напряжение не отпускало.
– Что случилось? – выпалил он, шагнув внутрь без приглашения и тут же начав шарить взглядом по прихожей, вглядываясь в углы. – Я… почувствовал. На границе. Волну. Тишину. А потом… отлив. Это было здесь. У дома. У тебя.
Он обернулся, и теперь в его глазах, помимо тревоги, читался неподдельный ужас, смешанный с изумлением.
– Что ты сделала? – спросил он почти шёпотом, и взгляд его упал на тонкую верёвочку, выглядывавшую из-под ворота моей футболки. Он узнал материал. Лицо исказилось. – Ты открыла шкатулку. И… использовала ЭТО?
И тут во мне что-то сорвалось. Я внезапно для себя (да и для него) жутко психанула.
– Знаешь что… – мой голос понизился почти до рычания. – Это ты. – я ткнула пальцем ему в грудь. – ТЫ должен объяснить мне, что здесь, чёрт возьми, только что происходило!
Схватив его за плечо, я затащила в дом и толкнула в сторону кухни.
– Корбен! – крикнула я, повысив голос. – Присоединяйся к разговору! Будь добр!
Кажется, мой взрыв парализовал Дмитрия. Он позволил схватить и толкать себя, не сопротивляясь, глаза округлились от шока. Обычно такая дерзость вызвала бы мгновенную, жёсткую реакцию, но сейчас в нём читалась лишь глубокая растерянность и, возможно, вина.
Я втолкнула его на кухню. Снаружи, из коридора, донёсся лёгкий шорох крыльев – Корбен влетел в дверной проём и сел на верх кухонного шкафа, откуда ему было видно всё, как судье на трибуне. Его взгляд был серьёзен и непреклонен.
Дмитрий, опершись о стол, смотрел то на меня, то на ворона. Дышал тяжело, но уже не от бега, а от нахлынувших эмоций.
– Ты права, – хрипло сказал он наконец, опустив голову. – Я должен был… предупредить. Объяснить. Но я думал, если ты не будешь знать, не станешь лезть, всё останется спокойно. Ошибся. Ошибался с самого твоего приезда.
Он поднял на меня взгляд, и в его зелёных глазах не осталось и намёка на холод или превосходство. Только усталость, ответственность и страх.
– То, что стучалось… это Страж Порога. Не животное. Не призрак. Существо из… из-за Арки. Оно появляется, когда граница истончается. Обычно просто бродит по лесу, не подходя близко. Но сегодня… подошло к дому. К тебе. Такого ещё не было.
Он бросил взгляд на свисток у меня на груди.
– А это… Свисток Призыва и Отказа. Маргарита сделала его из… из кости того же Стража, что погиб на этой стороне, защищая границу. Его звук – не для наших ушей. Это сигнал на их языке. Команда. Просьба. Ты… ты велела ему уйти. И он послушался. – В его голосе прозвучало невероятное изумление. – Я чувствовал эту команду за километр. Она была… чистой. Без страха.
Он отвёл взгляд, сжимая кулаки.
– Я охраняю границу от нашего мира. От глупцов, охотников, любопытных. Но я не могу командовать ими. Я только… сдерживаю. А ты… за один день… – Он не договорил, взгляд его снова впился в меня. – Что ты за женщина, Аня? И что Маргарита в тебе увидела?
Пока он говорил, я действовала на автомате, не в силах остановиться. Достала чайник, налила воду, поставила на огонь. Заварила целый чайник крепкого чая. Метнулась к полкам, лихорадочно открывая одну за другой в поисках сладкого. Мне срочно нужен был источник серотонина, пока от пережитого не накрыло истерикой.
Мои действия, резкие и механические, казались единственной нитью, что ещё связывала меня с реальностью. Звяканье посуды, лязг открывающихся полок – всё это заполняло тяжёлое молчание.
Корбен следил за мной с полки, поворачивая голову с каждым моим движением. Он тихо щёлкал клювом, когда я встряхивала пустую сахарницу.
Дмитрий молча наблюдал. Он не пытался остановить меня или помочь. Он понимал, что мне нужно это делать. Его собственное дыхание постепенно выравнивалось.
В глубине одной из полок, за банкой с гречкой, я нашла жестяную коробку с потускневшей этикеткой. Внутри – печенье с шоколадом… Сойдёт.
Чайник начал тихо петь. Я поставила на стол две чашки, не спрашивая. Мои руки слегка дрожали, когда я насыпала заварку.
Дмитрий медленно пододвинул ко мне по столу найденную мной коробку с печеньем и сказал, глядя на пар, поднимающийся из носика чайника.
– Я не хотел, чтобы ты столкнулась с этим так скоро. Хотел… защитить. И это место, и тебя. Это был плохой расчёт. Прости.
Последнее слово далось ему с трудом, но прозвучало искренне. Он ждал, когда я налью чай; его большие, иссечённые шрамами руки лежали на столе ладонями вверх – жест уязвимости и открытости – немыслимый для него ещё несколько часов назад.
Корбен спустился с полки и уселся на спинку свободного стула, завершая странное, но уже не враждебное трио за кухонным столом в предрассветные часы.
Глава 7
Я налила чай и села напротив Дмитрия.
– Тебе можно печенье? – спросила я у ворона. – Или свою порцию уже съел?
Корбен прокаркал один раз – звук был явно обиженный и полный достоинства. Он важно вытянул шею и смотрел на меня так, будто я оскорбила всё его воронье племя разом.
Дмитрий не сдержал короткий, хриплый выдох, который почти можно было принять за смешок. Уголки его рта дрогнули.
– Он терпеть не может, когда его считают обычной птицей, – пояснил он, и в его тоне, к моему удивлению, прозвучала тёплая, почти отеческая снисходительность. – Свою «порцию» он, скорее всего, выменял у Луки ещё днём на какую-нибудь блестяшку. Но… печенье, особенно ванильное, уважает. Только не крошите.
Как будто подтверждая его слова, Корбен спрыгнул со спинки стула на сиденье и устроился с невозмутимым видом короля, ожидающего подачки. Его чёрный глаз пристально следил за движением моей руки к коробке.
Дмитрий взял свою чашку, обжигая пальцы, но не отодвигая её.
– Спасибо, – тихо сказал он, глядя на пар. – За чай. И за… то, что не сбежала, крича после всего этого.
Он сделал глоток, поморщился от горячего, и по его лицу постепенно разошлись последние следы паники.
– Значит, ты теперь в курсе. Полном. И у тебя есть… инструменты Маргариты. – Он кивнул на свисток. – И её доверие, если Корбен тебе их принёс. Что… что ты собираешься делать?
В его голосе не было прежнего приказа или недоверия. Был вопрос, уважение к её выбору и глубокая, усталая готовность принять его, каким бы он ни был.
– В курсе? – мой голос сорвался на визг, но я себя остановила. Закрыла глаза и сделала несколько вдохов-выдохов. – Я не понимаю ничего… Есть это место. Здесь живут чудесные животные. Дальше – лес. В лесу – арка. За аркой – существа, которые зовутся Стражи. Маргарита – моя дальняя, незнакомая родственница – была «хранительницей» чего?! Арки? Стражей? Ткань между мирами истончается? Из-за чего? Как это остановить? Что произойдёт, если не остановить? Кто эти стражи?
Каждый мой вопрос бил, как удар хлыста. Дмитрий вздрагивал. Он поставил чашку на стол с таким звоном, что чай расплескался.
– Хранительницей… равновесия, – выдавил он, снова сжимая кулаки, но теперь не в гневе, а в отчаянной попытке собрать мысли. – Не Арки. Не Стражей. А самого факта, что эта щель между мирами… существует. Она должна быть тонкой, как паутина. Через неё должно просачиваться только… магия. Та самая «мягкая», что делает животных умнее, камни тёплыми, а тишину – говорящей.
Он поднял на меня взгляд, полный муки.
– Но что-то пошло не так. Либо на той стороне, либо здесь. Граница истончается, становится хрупкой. Сквозь неё начинает просачиваться не только энергия, но и… сущности. Стражи – они как пограничники. Со своей стороны. Они не злые. Они просто… другие. И они тоже обеспокоены. То, что пришло к твоей двери – оно не было агрессивным. Оно было… потерянным. Искало точку опоры в нашем мире, которая держится крепче.
Он посмотрел на Корбена, ища помощи. Ворон медленно кивнул, будто подтверждая его слова.
– Почему это происходит? Я не знаю! – голос Дмитрия сорвался. – Маргарита пыталась выяснить. В её дневниках есть намёки… на нарушение баланса где-то далеко отсюда. На «глухой гул в земле», который начался несколько лет назад. Возможно, виноваты мы сами. Люди. Наша… слепота. Наше стремление всё разорвать и застроить.
Он сделал глубокий вдох.
– Что будет, если не остановить? Граница разорвётся. И тогда пройдёт не один потерянный Страж. Пройдёт… всё, что есть по ту сторону. А мы не знаем, что это. Маргарита боялась, что это поглотит наш мир. Или смешает с их миром в один кошмарный хаос. А остановить… для этого нужно понять причину. И, возможно, пройти на ту сторону, чтобы устранить её там. Но это… – Он замолчал.
Корбен отозвался – низко и печально. Ворон смотрел на меня, потом на свисток у меня на груди, и в его взгляде читался немой вопрос: «Ты готова? Ты – новая хранительница?»
Дмитрий последовал его взгляду.
– Она выбрала тебя, Аня. Не меня, не Луку. Дальнюю родственницу из города. В этом должен быть смысл.