По дороге в Копенгаген

– Да ладно?.. – недоверчивая улыбка, согретая призрачным лучом надежды, скользнула по лицу Ники.

– Утречка доброго! – сладко пропел женский голос, и через мгновенье из-за кустов показалась пышная фигура его обладательницы.

– О, Антонина Георгиевна, – вскочил Плетнев. – Какими судьбами?

Невысокая женщина лет сорока с формами рубенсовской красавицы томно подплыла к скамейке.

– Да вот, пришла навестить. Подумала – чем ты, Валера, кровиночку-то потчуешь? Уж больно худенькая она у тебя.

Сдобное лицо Антонины Рословой расплылось в сахарной улыбке, обозначив две игривые ямочки на щеках. С первого взгляда можно было сказать, что она женщина, приятная во всех отношениях, если бы не пара макияжных недоразумений, сеющих сомнения: густо подведенные черным карандашом брови слишком диссонировали с легкими белокурыми кудряшками, а помада цвета фуксии делала еще тоньше и без того тонкие губы.

– Здрасьте, – не очень-то приветливо поздоровалась Ника.

– Ой, одно лицо! Как в зеркало глядеться, – слащаво замурлыкала Рослова. – К гадалке не ходи: не из родни, а в родню. Валерка молодой-то ох хорош был – глазищи как озера, в пол-лица, ресницы от густоты путались!

– Да ладно тебе, Антонина, прям смущаешь, – обнять гостью можно было, только прильнув к ней, что Плетнев и сделал.

– А я тут вам гостинцев принесла. Пусть девчонка городская побалуется. Молочко из-под коровы, сальце домашнее, грибочки маринованные, огурчики, помидорки, тушеночка кроличья, сама делала…

– Уважаю, Тоня! Кролик твой – шикардос, и эти огурцы в томатно-перечной заливке – бомба. Ничего подобного не ел в жизни.

Рослова махнула рукой – дескать, скажешь тоже. Кокетливо сообщила, что и наливочку домашнюю могла бы принести, да помнит про Валерин выпитый Байкал. Впрочем, ей пора – вдруг кого в медпункт невзначай принесет или, не дай бог, принесут.

– Тоня – медичка наша, хорошая женщина, – пояснил Плетнев.

Антонина удалилась, а Плетнев опустился на лавку, пригладил хвостик, задумался и вдруг прочитал вслух:

Когда он закончил, повисла тишина. Плетнев, щурясь, смотрел вдаль, а Ника думала о маме. Низко-низко пролетела какая-то пичужка, едва не задев волосы. Плетнев достал из кармана смятую пачку сигарет, вытащил одну, закурил:

– Эх, Ирка… Помню ее: стройная, юная, с пушистой челкой. Наверное, я все-таки дурак. Жизнь могла бы совсем по-другому пойти.