Сандалики

Ирина прислушалась к мотиву, что напевала Лёля.

– На каком языке ты вообще поешь? Звучит как заклинание.

Лёля резко оборвала веселенький мотив, не забыв залиться румянцем. Как она ненавидела в себе эту неудобную и предательскую способность краснеть! Стоило ей хоть немного разволноваться, как щеки начинали лихорадочно алеть, выдавая внутреннее состояние. Мама еще в детстве распознала эту особенность и использовала как детектор лжи. Но самое ужасное, что Лёля краснела даже в тех случаях, когда правда звучала не слишком убедительно или же сама она подсознательно боялась вызвать недоверие.

Не поворачиваясь, Лёля с деланым спокойствием расправила вешалки на круглой стойке.

– Я даже не знаю, что это за песня. Слышала по радио, мотив такой приставучий.

Ира сделала вид, что не заметила сбивчивых оправданий. Она всю жизнь потратила на то, чтобы чего-то не замечать. Особенно преуспела в лицедействе насчет своей внешности: на свист не оборачивалась с пятнадцати лет, а на реплики об аппетитной заднице перестала реагировать еще два года спустя.

– Пойдем обедать? – весело предложила она, оставляя тему музыки.

Лёля пристроила последнюю вешалку и оглядела пустое помещение. Денис листал каталог в ожидании клиентки, сидя в кресле, и лениво болтал ногой в начищенном до зеркального блеска ботинке. Одевался он только вNew look, несмотря на то, что на одну-единственную деталь гардероба приходилось копить около месяца. Он откликался только на англоязычную форму собственного имени – Дэн – и был уверен, что траты стоили ощущения всемогущества, которое дарили брендовые рубашки и ботинки.

Лёля неуверенно запротестовала:

– Нельзя уходить вдвоем.

Ира воровато оглянулась на Дэна и подмигнула ей.

– Он не сдаст, я его два дня назад прикрыла, так что не дрейфь. – Видя нерешительность подруги, подтолкнула ее к выходу. – Пообедаем нормально в кафе, а не на бегу.

Лёля нехотя побрела к распашным дверям, подгоняемая сзади настойчивой приятельницей.

Они пересекли просторный холл, уже не блестящий новогодними украшениями. Только утром рабочие закончили снимать огромные зеркальные шары и унесли пушистых оленей: останки праздника упокоились в складских помещениях, а кое-что отправилось прямо на свалку. Холл выглядел непривычно голым и беззащитным, словно обнаженный пациент на приеме у доктора, торопящийся натянуть вещи, как только будет закончен осмотр.

Ира, подхватив Лёлю под локоть, заставила подстроиться под свой темп ходьбы.

– Ты ешь куркуму, как я тебе советовала? – Не дожидаясь ответа, она уверенно заключила: – Вижу, что лопаешь. Волосы блестят, и новогодняя обжираловка на тебе не отразилась. Я же говорила, куркума – вещь.

Лёля виновато опустила взгляд. Она купила большую упаковку этой индийской пряности еще в последних числах прошлого года, но так и не испробовала на себе целебные свойства куркумы – просто забыла. Признаться, что проигнорировала совет, было стыдно. Проще оказалось промолчать, а вечером действительно проверить, так ли желтая пудра полезна, как ее расхваливает подруга. А еще лучше просто подождать пару дней: Ира наверняка загорится очередной безумной идеей и потребует поддержать эксперимент. На кухне Лёли еще не иссякли запасы сушеного имбиря, чудодейственного для иммунной системы, как уверяла Ирина месяц назад.

Сделав заказ за двоих, Ира потянула подругу в угол кафе. Лёле досталось место спиной к залу. Ира предпочла мягкое глубокое кресло, оставив ей жесткий стул. Лёля не любила жевать прилюдно и, если бы выбирала сама, села бы именно сюда.

Ожидая заказ, подруга выудила из сумочки тонкую брошюру и пальцем пододвинула ее к Лёле.

– Ты, наверное, обратила внимание на мою кожу. – Она откинула волосы в сторону и слегка наклонила голову, позволяя свету лампы выгодно очертить румяные щеки. – Это всё прополис.

Лёля скосила взгляд на тонкую книжицу, снова подняла глаза на Иру.

Та веско кивнула.

– Прополис. Тут всё написано. Почитай на досуге. Поразительная вещь.

Лёля послушно придвинула к себе брошюру. Рядом она положила телефон, чтобы контролировать время, отпущенное на обеденный перерыв. Увидев заставку на экране Лёлиного мобильника, Ира протяжно вздохнула.

– Он что, еще не приехал? – Ира никогда не называла Германа по имени, обходилась местоимением или пренебрежительным «дружочек».

– Должен был вчера, но не берет трубку. Как освободится, сам позвонит. Скорее всего, еще не вернулся.

– Наверное, так и есть, – легко согласилась Ира таким тоном, будто имела в виду диаметрально противоположное. – На твой день рождения опять усвистает в дальние дали и не озаботится подарком?

Лёля пожала плечами. О скором празднике думалось с беспокойством. Число тридцать пугало своей основательностью и размерами. Сейчас ей еще двадцать девять, а через два месяца она пополнит ряды матрон бальзаковского возраста. Тех самых, что в детстве виделись ей жуткими бабками с бородавками на носу, с засаленными волосами, в неизменных цветастых юбках и меховых безрукавках. Вот и мама говорит, что тридцать – это рубеж, к которому нужно прийти с определенным багажом, желательно в статусе жены-матери. А Лёля никак не могла определиться со своим местом в жизни Германа, да и он не желал этого, хотя сам стал центром ее вселенной давно и прочно.

– Герман всегда дарит мне подарки. Чуть с опозданием, но дарит.

Ира вздохнула, отложила вилку, посмотрела на подругу долгим внимательным взглядом.

– Лёля…

– Не говори, а то обижусь. – Лёля интуитивно поняла, что подруга собирается в очередной раз высказаться о ее отношениях с Германом. – Я сама виновата. Не дождалась его. Всё могло сложиться совсем по-другому, если бы я умела ждать.

После школы Герман и Лёля, считавшиеся парой, поступили в один институт. Но молодой человек довольно быстро понял, что ошибся в выборе профессии, бросил ненавистную юриспруденцию в начале второго курса и поступил на тренерский факультет в другом городе. Отношения на расстоянии разорвались не сразу. Они растягивались, как жевательная резинка, истончались постепенно, с каждым месяцем всё больше и больше, пока в один прекрасный день не лопнули, выстрелив отдачей разорванной первой любви преимущественно по Лёле. Три года они даже не созванивались, исчезнув из жизни друг друга.

Лёля страдала тихо, но глубоко. Подавляя эмоции работой, не вылезала из болезней и гнетущей депрессии. Незаметно для себя очутилась в отношениях с коллегой, унылых и безэмоциональных, как трясина. Они оба напоминали сонных тюленей, приговоренных к сезонному размножению и потому временно объединившихся в пару. Он стал первым мужчиной Лёли, но не оставил в душе никаких чувств, даже неприятных, сохранился в памяти как сухой факт из биографии. Их отношения потухли с переходом Лёли на новую работу. Она вычеркнула эти месяцы из памяти вместе с именем случайного человека, временно придавшего ее серой грусти более светлый оттенок.

Устав от жалостливых взглядов бывших одноклассников и негодующего маминого взора, Лёля сочинила историю о крепкой теплой дружбе с Германом, проросшей на руинах школьной любви. Кажется, кто-то из общих знакомых озвучил эту версию самому Герману. Это объяснение ему приглянулось, он уверовал в возможность приятельства и вернулся в жизнь Лёли как ни в чем не бывало. Периодически вспоминал ее недолгую интрижку с коллегой по работе, разрушившую их отношения, и горестно вздыхал: «Эх, Лёшка, что же ты меня не дождалась, мы были такой красивой парой». Лёля так и не поняла, откуда Герман узнал об эпизодическом мужчине, не затронувшем ни одной струны ее души, но казнила себя регулярно. Если бы она потерпела, то Герман обязательно бы к ней вернулся в качестве не старого друга, а возможного суженого.

Эти странные отношения длились уже семь лет, периодически оживлялись нетрезвым сексом по дружбе, но не сдвигались в матримониальную сторону. Ира несколько раз намекала на его любовные похождения на соревнованиях и сборах в других городах, но Лёля только отмахивалась и напоминала, что сама виновата: не дождалась.

Ставя в неприятной беседе точку, Лёля раскрыла предложенную подругой брошюру и с намеренной увлеченностью углубилась в чтение. Правда, буквы никак не складывались в слова, а сами предложения не содержали смысла, оставаясь набором черных черточек и загогулин.

– Кажется, там Машка на эскалаторе. – Ирина чуть приподнялась, желая удостовериться в предположении, и тут же резко села, пригнувшись к столу. – Точно, она. Не поворачивайся, может мимо пройдет и не заметит.

Лёля резко оглянулась, услышав за спиной разочарованный вздох.

– Точно, Маша. – Через секунду она поймала взгляд обсуждаемой девушки и приветливо улыбнулась.

Ира откинулась на спинку кресла и насупилась. Обе девушки общались с Лёлей, а друг друга тихо ненавидели. Без Лёли, как без переводчика, никак не могли найти общий язык. Ира побаивалась острую на язык Машу и ревновала Лёлю к их длительной дружбе, выросшей еще на школьной скамье. А Мария откровенно презирала Иру за лишний вес, назойливую говорливость и простоту.

Маша ежедневно размещала в соцсетях фотографии из тренажерного зала, демонстрируя худощавую фигуру, снимала каждый свой шаг и делилась мыслями с подписчиками. На неприятные комментарии реагировала бурно, развязывая войну, переходящую в реальный мир, если брякнувший недоброе комментатор оказывался жителем этого же города. В обиду себя не давала и редко замечала, если сама кого-то оскорбляла.

Завидев девушек, Маша взглянула на часы, убедилась, что у нее есть десять минут для светского трепа, и направилась в сторону кафе.

Ире сдержанно кивнула, Лёле натянуто улыбнулась.

– Тюремщик вас отпустил на прогулку по периметру двора?

Лёля сдвинулась в сторону, освобождая место для подруги. Соседний столик не был занят: в метре от Маши стоял свободный стул, даже два, но оба были проигнорированы. Девушка прошлась взглядом по помещению, нашла официантку и кивнула, призывая подойти. Наклонившись к плечу Лёли, пару раз щелкнула себя на телефон и погрузилась в глубины Интернета, в котором как раз не хватало очередной фотографии из кофейни.

Когда официантка приблизилась, Мария отвлеклась от экрана.

– Поставьте стул к нашему столику и принесите латте. Только умоляю вас, пусть это будет нормальный латте, а не какая-нибудь бурда на воде из-под крана. Используйте ионизатор.

Официантка поспешно кивнула, ее брови озабоченно нахмурились. Она суетливо придвинула стул, еще раз подобострастно кивнула и ринулась к барной стойке.

Мария опустилась на сиденье и грациозно переплела ноги.

– Лёля, ты не забыла, что я жду тебя завтра на маникюр? И пора уже подумать о шугаринге[4], сколько тебя можно уговаривать? – Ее взгляд зацепился за книжечку на столе. – Это что за хрень?

Ира хотела перехватить брошюру, но Мария ловко зацепила бумагу за край ногтем и придвинула к себе. Брезгливо скривилась, коснувшись тонких страниц, и тут же захлопнула.

– Лучше бы нормальные книги читали, а не этот мусор.

Волна румянца залила щеки Лёли. Она попыталась сгладить неловкий момент, внезапно вспомнив, что на календаре еще утром обозначился дивный русский праздник: старый Новый год.

– Давайте сегодня погадаем на суженого-ряженого?

Ира сначала нетерпеливо подпрыгнула, но сама же потушила свой энтузиазм.

– Бесовщина какая-то. С этим лучше не играть.

Мария слегка сощурилась, покосившись на Лёлю.

– Как в шестом классе, помнишь?

– Помню, – протянула Лёля, ныряя в воспоминания. – Ты тогда сказала, что видела в отражении Германа.

– Я его и видела, – сказала Маша почти обиженно. – Причем взрослого, а не школьника. Узнала по глазам и улыбке.

Лёля заерзала на стуле, не зная, как реагировать на слова подруги. С Марией она не обсуждала необычную дружбу с Германом. Обеим от этого становилось неловко.

Мария резко обернулась, едва не смахнув со стола тарелку Лёли.

– Где этот чертов латте?

Словно почувствовав ее гневный напор, к столику торопливо подошла официантка. Она осторожно поставила на стол высокую чашку с белой пенкой и улыбнулась.

Маша отклонилась назад и холодно поинтересовалась:

– Почему так долго? За кофе пришлось в Бразилию ехать? Принесите стакан воды и книгу жалоб и предложений.

Официантка не сразу сообразила, что это не совсем заказ. Улыбка медленно сползла с ее лица.

– Да, конечно.

– Надеюсь, я дождусь ее в этом веке?

Девочка в форменном фартуке растерялась, не зная, как реагировать на неожиданную агрессию. Попятилась, споткнулась и только потом развернулась и торопливо пошла к барной стойке.

Лёля залилась краской, но не озвучила заготовленную реплику. Слова никак не складывались в нравоучительный сдержанный совет, казались легковесными и неубедительными. Пока она проговаривала потрясающе поучительный монолог в голове, Ирина расплатилась по счету, добавив приличные чаевые, и встала из-за стола.

– Нам пора.

Лёля поспешно вскочила и сделала пару шагов по направлению к выходу, но потом развернулась и тихо, неуверенно сказала:

– Маш, нельзя же так.

Мария растерялась всего на мгновенье, затем спокойно и немного грустно улыбнулась.

– Эх, можно. Только так и можно.Homo homini lupus est[5].

Лёля не ответила на это пессимистичное утверждение и догнала Иру.

Пересекая широкий холл, подруга раздраженно пыхтела, но молчала. Только оказавшись в салоне, круто развернулась к Лёле и недоуменно спросила:

– Не могу понять, почему вы дружите? У вас же нет ничего общего. Вы такие разные.

Лёля задумчиво усмехнулась.

– Есть. Нас объединяют чувства к Герману. Маша когда-то его любила.

Не просто любила, в шестом классе она первая с ним познакомилась, сошла с ума от необузданной влюбленности и замусорила эфир беспорядочными мыслями и хвалебными словами только о нем одном.

Герман был новичком и потому привлек внимание общественности уже одним своим появлением. Выглядел старше ровесников, выше, внушительнее и красивее. Очень скоро в школе у девочек появилось новое увлечение – безответно влюбляться в новенького и расписывать парты признаниями.

Лёля избежала этой участи. Несмотря на то, что его имя все время было на слуху, ей не приходилось сталкиваться с Германом, он все время оставался недосягаемым, как актер или певец из телевизора. А когда их знаменательная встреча состоялась, ее не поразила стрела Купидона; она даже подумала, что не так уж парень и хорош собой, как расписывают фанатки.

Маша жила по соседству, и каждое утро Лёли начиналось с оды прекрасному лучезарному Герману. По дороге в школу его внешние характеристики подвергались тщательному анализу, выдвигались предположения о его смелости и благородстве, и в конце Маша делала логичное заключение, что он, должно быть, ангел. Постепенно и Лёля стала обращать внимание на его потрясающую фигуру, но пока еще не поддавалась модному веянию. К новогодним праздникам за Германом закрепился статус красавчика, и даже девятиклассницы заигрывали с ним, раздувая его самооценку до размеров дирижабля.

Мария обожала его на расстоянии, караулила на переменах, нарочно занимая стратегические места в соответствии с расписанием уроков Германа. Шестиклассница Маша сильно отличалась от себя сегодняшней, еще не обросла стервозным панцирем и потому хрупкую симпатию охраняла и скрывала за семью печатями.

Погадать на суженого предложила именно она. К двенадцати годам Лёля уже успела не единожды столкнуться с «сандаликами» и зеркала недолюбливала. Никогда не раздевалась перед ними и не крутилась, примеряя наряды. Использовала исключительно по назначению: кратковременно, без любования собой.

Подруга слезно просила поддержать ее, ибо столкнуться с предназначенной судьбой один на один трусила. Лёля довольно быстро поддалась на уговоры, а вскоре и сама ощутила трепет от предстоящего прикосновения к потустороннему и загадочному. Сеанс гадания решили провести в квартире Маши. Заранее купили свечи и притащили в комнату с напольным зеркалом еще два – меньшего размера.

Дождавшись прихода сумерек, Лёля отпросилась в гости к соседке, якобы сделать вместе домашнее задание. Она нарочно бездельничала днем, чтобы не пришлось придумывать причину, иначе мама легко раскусила бы ложь. Нина Валерьевна присмотрелась к дочке, заметила небольшое волнение и суетливость, но решила поверить и отпустила к однокласснице. Соседи Смирновы – уважаемые инженеры – вызывали у нее доверие, и дружбу Лёли с их дочерью она поощряла.

Родители Маши ожидались через час. Девочки сноровисто организовали обстановку для предстоящего таинства: задернули шторы, установили зеркала и зажгли свечи. Маша накинула на голову плотный платок, убрав под него волосы, села напротив большого напольного зеркала и сложила руки на коленях. Лёля поймала ее встревоженный взгляд в отражении и замерла у дверей.

– Может, мне не уходить?

Маша порывисто обернулась, пламя на фитильках взметнулось вслед за потоком воздуха.

– По правилам нужно быть одной.

– Страшно? – участливо поинтересовалась Лёля, сделав шаг обратно.

– Жутко, – призналась Маша и через секунду добавила: – Но ты всё равно уходи. Иначе не получится. Если что, я тебя позову.

– Я буду за дверью, – пообещала Лёля и вышла из комнаты.

Прошла минута, но из темного помещения не раздавалось ни звука; Лёля приникла ухом к деревянной перегородке и затаила дыхание. Сначала услышала сбивчивый шепот, затем легкий смех, а сразу после этого Маша радостно воскликнула:

– Он приходил!

Лёля вбежала в комнату, нашла взглядом зеркало и посмотрела в глаза Маши в отражении.

– Кто приходил?

Подруга не торопилась отвечать, стянула платок, распушила волосы и только потом сказала:

– Я уверена, что это был Лев.

– Герман?

– Естественно. Не зверюга же из зоопарка. Только он был какой-то другой, взрослый такой, красивенный. Показался за моей спиной, около стены. – Маша встала и коснулась шершавых обоев в том самом месте, где появился ее суженый. Мечтательно вздохнув, резко развернулась и всучила платок в руки Лёле. – Твоя очередь.

Сноски