Узелки. Серафима

Дуняша (предисловие)

Канун Благовещения 1889 год. Санкт-Петербург

Васильевский остров.

Дуняша прижимала к груди с каждой минутой тяжелеющий сверток.

– Крошечка ты моя, погоди, потерпи маленько, сейчас уж скоро, – она с опаской смотрела на большие дома, широкие улицы… А вот и река… каменный, с узорчатой оградой, мост… Проехали по мосту, а где же остров-то? Кучер оглянулся:

– Ну, вот тебе остров Васильевский, а дальше-то куды?

– Так к барину, графу Василевскому, аль к Эрнесту Васильевичу, – Девушка растерянно смотрела по сторонам. Казалось, со всех сторон на нее надвигались страшными глазницами громады зданий.

– Сказывай, какая улица, тут все дома барские… – Ванька недавно работал на извозе, но чувствовал себя завсегдатаем.

– Так сказывал – на острове… а тут целый город…

Ванька смотрел на деревенскую, замотанную в шаль молодуху: «Едут, ничего не знают, а денежки-то небось припрятала»

– Все, девка, слазь – некогда мне с тобой лясы точить. Давай плати. – Он остановился на углу Восьмой линии и Малого проспекта.

– Я же уже платила, – Дуняша достала припрятанный узелочек со своими девичьими сбережениями: добрый барин то на бусики, то на платочек даст, а она копила – хотела сапожки лаковые… вот как теперь пригодились! Отсчитала три копеечки, остальное спрятала на груди.

– То при посадке, а теперя на месте, – отвел жуликоватые глаза извозчик. Подсобил молодухе, обхватившей двумя руками младенца, слезть с повозки, подал ей узелок.

– Вон там будка городового, видишь: дядька в форме ходит – он те подскажет… а у тебя докУменты есть?

– Какие? ты что? … мы погорели…

– Без документов он тебя в участок заберет! А ребенок-то чей?

– Говорю же тебе: погорельцы мы….

– Ой, девка, плохи твои дела: как пить дать заберут. – Ванька с чувством выполненного долга подтянул потуже кушак, забрался на облучок.– Прощавай! Но-о-о! Пошла, родимая…

Колеса уходящей повозки застучали по брусчатке. Дуняшка осталась стоять посреди улицы. Мелькали редкие прохожие, никто не здоровался…

– Вечерние новости! Вечерние новости! – пробежал мальчишка.

Дуня увидела, как дядька, которого извозчик назвал городовым, повернулся в ее сторону. Еще и правда заберет… отвернулась и двинулась прочь… подальше…

Неподалеку виднелись купола церкви. Скорее туда! Но устала, ноги не держат… Решила зайти во двор – передохнуть, однако дорогу ей преградил детина в кожаном фартуке:

– Ты к кому?

– Я барина ищу, Эрнеста Васильевича…

– Тут нет такого. Адрес знаешь?

– Не знаю… – девушка посмотрела в лицо детины, из-под лакового козырька на нее смотрели добрые глаза.

– ТемнАет уже, где ночевать-то будешь? – гулко прозвучало в ушах.

– Не знаю… мне бы дите покормить … в тепло, – у Дуняши все поплыло перед глазами.

– Ой, девка, пойдем… – крепкая рука дворника поймала ее под локоть, – в каптерке переночуешь… У тебя деньги-то есть? Да ладно уж – нешто не люди мы? Иди за мной… – мужик направился вглубь двора; девушка, пошатываясь от усталости, двинулась следом.

– Давай, проходи, у меня тут кипяточек есть. Ребятенка-то успокой, титьку дай…

– Не кормлю я, мне всего шестнадцатый годок…

– Не боись, я тебя не трону. У меня дочка – такая же дурочка, как ты… Меня Прохором кличут, а ты чья будешь?

– Я, Дуняша, у графа Василевского в имении жила…

– У графа, говоришь?

– Ага. Сперва в комнатах помогала, потом вот нянькой, а теперь –не знаю… Куда мне? Усадьба сгорела… Я выскочила… дите схватила, тут вот молочко от кормилицы… – мысли у Дуняшки путались. – Нужно покормить же…– Она размочила в молоке припасенный хлебный мякиш, закрутила в тряпочку – младенец успокоился, посасывая хлебушек.

– Меня граф сироткой подобрал, в дом пристроил. Уже три года тому… Мои-то мамка с тятькой угорели, а я в сенках спала – Господь уберег… Хороший барин: сам-то он по службе уехал, а сосед Эрнест Васильевич приезжал, навещал… он тут на острове живет… и где этот остров? На реку смотрела – не видела острова… Извозчик высадил: вот те остров, а где?

– А фамилия как у этого Эрнесту?

– Да я и не помню – не русская. Он тоже на службе, у него имение с нашим рядом…

– Так чего ты, дуреха, не туда, а в город-то подалась?

– Так там, это… Степка… он нехороший… лезет… боюсь… Ты меня не мучь, дяденька… Ох, и натоплено у тебя, душно…

– Да у тебя никак жар? – Прохор подошел, глянул на девушку: глаза затуманены, щеки горят, на лбу испарина.

– Нет-нет, дяденька Прохор, это я устала, а трясет меня, потому как я озябла… Хорошо, вот кофту и шаль успела схватить… Я тут для ребеночка сберегла – это карточка, хозяин прислал жене своей… Дяденька, ты меня не гони… у меня копеечки есть…

– Девка, а если у тебя заразная кака болезнь? Я работу не хочу терять, тебе в лазарет нужно…

– А дите? Как же малютка без меня? – Дуня привычно пеленала младенца.

– А какой толк от тебя, если ты не кормишь? – Прохор задумался. Он посмотрел на красивую карточку, на богатое одеяльце ребенка. «Не врет, похоже, про графа…»

– Как, говоришь, графа величать?

– Сергей Александрович…

– А дите, значит, графское?

– Да-а, а ты чего удумал? – Девушка из последних сил рванулась к двери.

– Куды, дуреха, сказал же: не обижу… Тебе в лазарет нужно, а ребенка, чтобы не помер с голода, пристроить надобно… Я что подумал: вот на карточке этой имя напишем и отдадим в приют, а как твой граф найдется, аль сам будет искать – то все и образуется.

– Ты что, дяденька – в приют? Нет, я из деревни потому ушла – полицай грозился в приют ребеночка отдать…

– Так ты что же? Украла дите? – Прохор сел на лавку. – Документы у тебя есть?

– И ты про документы… – Дуняша совсем обессилев, опустилась на приступок у порога.

Прохор подошел, взял ребенка: на него смотрели, словно васильки в поле, глазки…

– Глазищи-то! Ты что-то совсем ослабела, едва на ногах стоишь... Он поднял ее, усадил на лавку.

– Как крещен младенец?

– Симочка, Серафима… барин? Вы? – Дуне вдруг послышался голос барина… Это его ласковая рука гладила ее по голове… – А мы вас искали… горим, горим… Симочка…

– Все ложись, вот постелил тебе…– Прохор уложил вконец обессилившую Дуню и притихшего младенца на широкую лавку, заботливо укрыл лоскутным одеялом, – о-ох, в лазарет надобно…

Прохор когда-то ходил в церковно-приходскую воскресную школу и был обучен грамоте. И хотя он где попало ставил «ять», слыл грамотеем, а потому произведен в старшие дворники и был человеком уважаемым. Он отвечал за порядок во внутреннем дворе и прилегающих улицах своего квартала. А еще – вел учет всех работ во дворе. В подчинении – три дворника, да еще в четырех парадных сидели вахтеры, а это аж семь человек! Кроме того, старший дворник должен следить за тем, чтобы не было больных и бродяг, о коих обязан был сразу докладывать городовому. Величавую гордость испытывал, доставая для особо важнецких записей настоящий чернильный карандаш, подаренный на Рождество барыней из второй квартиры.

– Сейчас напишем, а завтра отправлю: тебя в лазарет, ребенка – в приют.

Девушка бредила: «Барин, вы возьмите… не трожь меня, Степка, ты гадкий, я барину пожалуюсь… горим!»

Прохор взял карточку, карандаш, посмотрел на мечущуюся в бреду девушку: «Где ты, дочка? Не уберег я тебя… и мамку твою не уберег…» Пригладил бороду, устроился поудобнее за столом: «Может, барин и отблагодарит, что приютил вас, горемычных… Бог даст, и мою дуреху – Марусю – кто пожалеет, без крова не оставит…».

Вооружившись карандашом, послюнил его и на обороте красивой карточки, где были линейки для письма, начертал: «Крещена Серафима. Сергеева дщерь»

– Вот незадача! Фамилию-то так и не сказала… Дуня, а фамилия-то как будет? – девушка только простонала в ответ.

Прохор положил карточку на стол, загасил лампу и вышел из каптерки: «Утро вечера мудренее. А сейчас пора к воротам – служба». Он тихонько прикрыл за собой дверь.

Дуняша проснулась от детского плача. «Где это я? Ах, да, Прохор … в приют… нет-нет только не приют» Перепеленала ребенка, накормила остатками молока…

– Симочка, деточка, разве Сергей Александрович простит меня, что не уберегла тебя… Да как же в приют? Меня граф в приют не отдал, как же я его дите отдам… Здесь церковь недалеко, сегодня праздник… там Боженька о тебе позаботится… Вот я тебя умою, а это покров твоей матушки, подарочек барина… И карточка… дядька тут написал похоже имя твое… В приют! Ишь чего захотел! Вот ты какая умница, тиш-ш-ш… что же это ты такая тяжелая стала?... Ничего… Боженька тебя сбережет… – она выскользнула из каптерки. Во дворе никого, тишина… Ворота открыты… Небо уже посветлело, скоро и зорька… А вон и колокольню видать…

Дуня, пошатываясь, двинулась по пустынной улице. Временами казалось – земля уходит из-под ног… Она останавливалась, прислонившись к стене, потом шла дальше. Вот и церковная ограда, вдали монах подметает дорожки… «Увидит тебя, зорьку ясную, тише… тут лавочка… простите меня, Симочка… Сергей Александрович…». Дуня положила дитя на скамью и вышла за ограду… спряталась за столбик… услышала как заплакала деточка… Видит: и монах прислушивается к плачу… Хватаясь за ограду из последних сил, Дуняша отошла подальше, повернула в какой-то двор и упала. В сознании мелькнуло: «Теперь Боженька позаботится… мамочка… тятечка… родненькие»

Прохор вернулся из булочной: «Как же это я ворота не запер? Кажись, тишина… Зорька занимается – хлеб разнесу по господским квартирам, покуда теплый, тогда пойду уж будить деваху… как она там?» Он разнес хлеб и пошел к себе в каптерку; во дворе уже подметали, подъехала молочница. «Вовремя»… Взял лишнюю крыночку молока: «Чем дите кормить будет… спит, не заботится…»

– Вот я вам тут молока и хлебушка припас, – Прохор зашел в каптерку. Пусто…

– Дуняша? – Растерянно поискал глазами: может, схоронилась куда?

– Выходи, это я, Прохор…

Подошел к столу. Там лежал пятачок, постель на лавке прибрана… «Ушла. Куда же тебя понесло, дуреха? Вот я, балбес старый! Запереть ее надо было, куда она больная-то … И здесь не уберег»

Он хотел было рвануть к городовому… «Нет. Не можно. Скажет: почему не заявил, куда делись? Теперь уж помалкивать надобно – за такое по голове не погладят: больная, да еще дите краденое! Все! Забыть, как и не было ничего!.. Молоко зачем? А себе! Что-то худо – вот, в груди …»

Прохор быстро убрал пастель.

«Хорошая видать девушка: «копеечки у меня есть» – целый пятак оставила. Точно – дите графское… Забыл, забыл, ничего не видал, не слыхал…» – положил пятак в карман, еще раз оглядел каптерку: нет ли каких следов…. Чисто. У ворот звякнул колокольчик: «Кого принесло? Может, Дуня вернулась?» Он поспешил к воротам.

* * *

– Захарыч, пойду звать городового. Глянь: то ли больная совсем, то ли мертвая…

– Молчи ты! Потом измытарят допросами… беги за извозчиком, и чтоб ни гу-гу…

Быстро пошарил по карманам кофты, нашел на груди лежавшей навзничь девушки узелок с монетками: «Бедолага, тебе уже и не понадобятся». Зажал пятак в кулаке, остальное сунул себе в карман.

К воротам подъехал тарантас. Захарыч уложил бесчувственную девушку, сунул извозчику пятак:

– Отвезешь в лазарет. У ней документов нет. Только молчи, что здесь нашли, скажи: на дороге подобрал… Пятак тебе даю! Слышь, что велено?

– Да, ладно… – извозчик взял монету. «Это ж цельный пятак, да с самого утра – подвезло!» – в Покровскую отвезти?

– Тебе говорю: подальше, подальше вези, а то в Управе насидишься… Давай, гони!

Извозчик хлестнул лошадей. «Учи ученого! Чай, не дурак, понимаю…» Он знал: в Мариинской, что на Литейном, принимали бедноту, а ему как раз по пути – на Выборгскую сторону: там и конюшня, и барак для извозчиков.

Подъехав к лечебнице, растолкал больную:

– Слышь?! Ты как там? – в ответ послышался стон…

– Жива… Давай, слазь, вон в ту дверь иди…

Он поставил Дуняшу на ноги и легонько подтолкнул к входу в лечебницу. Девушка, пошатываясь, побрела… открыла дверь… Едва переступив через порог, рухнула без чувств.

На шум вышла дежурная:

– Анюта, беги за доктором и санитаров пришли. – Она склонилась над больной: жар. Проверила – документов нет. Вскоре подошли санитары, уложили легкую, как перышко, девушку на носилки.

Появился доктор.

– На тиф не похоже, – он достал трубку, послушал. – Вся грудь свистит – простыла сильно. Отнесите ее в третью палату… Или не нужно – пусть тут лежит, на глазах. Откуда привезли?

– Сама пришла, одна. В дверях и упала… ни документов при ней, ничего…

– Если придет в себя – расспросите, да все запишите… Лед приготовьте, а ноги уксусом разотрите, чтобы жар сбить… Огнем горит…

Доктор оставил больную на попечение сестер, вечером справился:

– Что новенькая?

– Бредит в горячке, так в себя и не приходила…

– Поите ее водичкой, поите… Будем ждать, все в Божьей власти… Да батюшку разбудите – пора причастить страдалицу…

Отец Георгий вскочил с жесткого топчана, услышав стук в дверь, оправил рясу. Все поняв без слов по скорбному лицу санитарки, прихватил требник и отправился к болящей.

– В третьей? – осведомился батюшка, туда клали всех ненадежных, близких к концу.

– У двери на низкой койке. – Санитарка заспешила по своим делам.

Войдя в палату, священник сразу понял, к кому вызвали: девушка металась в горячечном бреду, неразборчиво бормотала что-то…

Ударил басовито большой колокол Спасо-Преображенского храма. Тут же отозвался с Фонтанки Пантелеймоновский собор. В заутренний звон вступали все новые голоса близких к лечебнице церквей, созывая народ к службе. Отец Георгий знал каждый колокол – не первый год при лечебнице. Так под колокольный звон и причастил несчастную.

Приняв причастие, девушка открыла глаза, встрепенувшись, вслушалась в хор колоколов… Взглянула на батюшку светлым взором и прошептала: «Простил Господь, уберег дите… благослови меня …»

Батюшка осенил ее крестом, пригладил упавшую на подушку голову:

– Совсем плоха…Пора читать на исход души…

Ночью бедняжка, снова впав в беспамятство, тихо отошла. Наутро дежурный лекарь записал в журнале: «Скончалась неизвестная девица в приемном покое от легочной простуды…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.