Степа водил его по квартирам уже третий день, сразу после незадавшегося дня рождения начали. И по большей части именно такую баранью морду он делал в присутствии своего отца. Он был неизменно вежлив с Богданом (да, это некоторый шаг вперед после недавних раздраев). Вечером Богдан хлопал Степку по плечу: «Ну, бывай, сын!» – и тот отвечал улыбкой. Улыбкой столь же теплой, как скобка степлера. И Богдана это злило. Что ж ты за человек, сын! Есть в тебе хоть какая-то искра?! Хоть иногда нутро у тебя разгорается, хоть от чего? Или ты всегда такой, тюфяк «ни рыба ни мясо»?
Богдан хотел высечь эту искру, растормошить сына. Потому и про Деда Мороза выдумал. Нет, не совсем выдумал. Пачка гэдээровских подгузников была (оплаченная выигрышем на бильярде). Подработка Дедом Морозом была (без всяких приключений, потому что Богдан сразу сделал каменное лицо и сказал: «На работе не пью», а потом сделал одно исключение для французского коньяка). Даже ирландский волкодав был – у его приятеля; раскормленная до безобразия, ленивая скотина, слава богу, никогда на Богдана не покушавшаяся. Да, получается, не выдумал ничего, а всего лишь сложил факты в один пазл.
А почему про Деда Мороза? Кто его знает! Хотя… И вдруг Богдан вспомнил – вспомнил давний эпизод, сто лет не всплывавший в памяти. Это случилось, когда Богдану-Дане было лет семь. Кто-то подарил его родителям чеканное панно с ланью – точь-в-точь как в квартире, из которой они недавно вышли со Степкой – ну да, через эту чеканку и сработала память…
– Хорошо еще, не ковер с лебедями! – доносился из комнаты звучный голос отца.
– Люди меня отблагодарили, как сумели, Толя, – отвечала мать. – Вкус у них небезупречный, но подарок-то от души.
Даня знал, что его матери женщины часто дарят подарки, потому что она работает женским врачом и постоянно им помогает. Больше всего ему нравилось, когда маме дарили конфеты.
– Ты ведь знаешь, я не люблю пошлость, – сказал отец. – Унеси эту лань на работу. Договорились, Маюша?
Даня подошел к окну кухни, влез на табуретку и прилип носом к холодному стеклу. За окном было светло от свежего снега. Снег лежал рыхлым сугробиком на балконе, выбелил дорогу, превратил в черно-белую гравюру кроны деревьев за парковой оградой. Дребезжа, проехал троллейбус, оставляя за собой на белом два рельсовых следа. А вдруг в нем – Дед Мороз? Нет, глупости, он не может, как обычные люди, ездить на троллейбусах. Зачем? Ему достаточно стукнуть посохом, и он появится где угодно из снежного вихря… Скорей бы! Даня очень ждал его. В прошлом году Даня написал ему письмо (ну, тогда он почти не умел писать, ему помогла мама) – написал, попросил жестяной грузовик. И Дед Мороз принес грузовик, не подвел. В этом году Даня тоже писал письмо. У него были большие планы на Деда Мороза, поэтому он сегодня с утра не находил себе места, даже не пошел гулять во двор, а только спрашивал каждые полчаса: когда, когда же Дед придет?
Наконец в дверь позвонили. Первой вошла Снегурочка – высокая блондинка с очень бледным лицом и ярко-голубыми веками, она выглядела строгой и серьезной. За ней вошел в прихожую большой, не столько высокий, сколько широкий Дед – в красной шубе с белой оторочкой, с лицом как помидор, которое казалось еще красней из-за белой бороды. Дед шумно, сипло дышал и принес с собой какой-то кисловатый и будоражащий запах. (Даня подумал, что волшебник похож сейчас на дядю Геру, полного приятеля отца, когда тот выпьет… Но ведь Дед Мороз, наверно, не пьет?) Дед держал свою шапку в руке, он вытер ею пот со лба и громко сказал: «Умаялся я. Ну! Несовершеннолетние в доме есть?»
Отец нахмурился, будто Дед Мороз чем-то провинился перед ним. Мать, из-за которой выглядывал Даня, чуть слышно насмешливо хмыкнула. Даня смело вышел вперед и отрапортовал: «Я!»
Волшебный Дед подмигнул ему и повернулся к маме:
– Хозяйка, нальете? – Мать вскинула бровь и Дед Мороз тут же добавил: – Воды прошу.
Отец, по-прежнему чем-то недовольный, стал его поторапливать. Все прошли в гостиную. Дед Мороз волочил за собой по полу большой мешок, что-то в нем громыхало, и Даня замирал: это его, его подарок!
Снегурочка тут же села за стол, подперла щеку рукой и стала оглядывать всех непонятным Дане взглядом. Она быстро прошлась по отцу, матери, Дане, а потом стала вдумчиво разглядывать кресла, сервант, вазы, люстру, как разглядывают товар в магазине, прицениваясь. Ее пристальное, совсем не сказочное молчание угнетало Даню, а потом он понял: она замороженная! Потому молчит, потому такая бледная. В противоположность ей, красный Дед Мороз даже воду пил шумно, отфыркиваясь. Сев на стул, он широко расставил ноги, шуба его распахнулась, и выкатился вперед круглый живот в клетчатой рубахе. Рубаха была самая обычная, фланелевая, у отца была похожая, он в ней ходил на даче. Это Даню встревожило, но он тут же придумал, что рубашку Деду подарили в предыдущем доме – отблагодарили за подарки, от всей души, как говорит мама, пришлось ему снимать шитый серебром кафтан и надевать фланель. Раз так, пускай.
Дед наконец допил воду, мотнул головой: «Ладно, шпарь стишок, парень!»
Даня встал в центре комнаты, отставил ногу и отвел руку, как чтец, которого он видел по телевизору. Мама держала невозмутимый вид, но глаза ее, как всегда, улыбались сыну. А отец почему-то смотрел на Деда Мороза с неприязнью. Даня был уверен, что сейчас мрачность отца уйдет. Он сначала хотел выучить «Зима! Крестьянин торжествует…», а потом нашел кое-что получше – гораздо лучше! Стихотворение из книги, которая в последние дни лежала на письменном столе отца. У нее был картонный, по виду самодельный переплет, большие страницы, отпечатанные на машинке, с серым, где-то плохо видным шрифтом. Даня выбрал тот стих, который отцу, судя по всему, особенно нравился – он нарисовал три восклицательных знака на полях рядом с ним, да еще загнул уголок страницы. Стихотворение было длиннющее и по большей части непонятное, но Даня уже знал, что во взрослых стихах часто случаются несуразности. Наводят тень на плетень, как говорила тетя Лена. Так положено. Даня продирался через незнакомые слова, какие-то «просфоры» и «плащаницы», он заучивал строки, напевая их на мотив: «Наш паровоз вперед летит!..», и за три дня все-таки одолел этот огромный стих. Ради того самого подарка – и ради отца – можно было постараться.
Итак, Даня отвел руку, помолчал (как делали чтецы в телевизоре) и начал:
Еще кругом ночная мгла,
Еще так рано в мире…
На всякий случай, чтоб сразу было ясно, как он старается и какой молодец, Даня читал как можно громче и с некоторым завыванием (как это называла их учительница в первом классе – «с выражением»), раскатывая букву «р» – «крругом!», «ррано!». И в интонациях его неудержимо прорывалась мелодия революционной песни. Дед Мороз улыбнулся и подмигнул Дане. Даня, не тушуясь, подмигнул Деду в ответ и продолжил:
…Что звездам в небе нет числа,
И каждая, как день, светла.
Даня покосился на отца – тот выглядел удивленным. Ага, папка! Не ожидал? Даня обрадовался и заорал еще громче:
И если бы земля могла!
Она бы Пасху! Проспала!
Под чтение! Псалтыри!
– Ого! – хохотнул Дед Мороз. – Ну, вы даете!
Даня счел это за одобрение. Он бросил короткий взгляд на отца и вдруг увидел, что тот сидит мрачный, прикусив губу, будто встревоженный чем-то.
Даня продолжал. Он продекламировал еще одну очень трудную часть аж из десяти строчек, где площадь зачем-то ложилась вечностью, и хотя слова значились знакомые, но все были перепутаны. А когда он перешел к следующим строкам…
И со Страстного четверга!
Вплоть до Страстной субботы!..
– Хватит! – прервал его отец.
– Пусть читает! – возразил Дед Мороз. – А потом расскажет, откуда стихи такие. Читай, малый.
– И со Страстного четверга… – снова начал Даня.
– Я сказал, хватит, – прервал его отец. Он посмотрел тяжелым взглядом на Деда Мороза. – Достаточно. Дарите подарок.
И волшебный, могущественный Дед отцу подчинился. Даня удивился этому только совсем чуть-чуть. Он знал, что его отец – сильный, видел, как другие взрослые его слушают и слушаются. Дед Мороз что-то пробормотал себе под нос, скорчил красное лицо в смешную гримасу, а затем подмигнул Дане и полез в мешок за подарком. Наконец-то! Вот сейчас он вынет заветную доску… Сейчас…
Но волосатая лапища Деда извлекла из мешка нечто иное. Желтую, вытянутую как пенал коробку, в которую никак не могла поместиться шахматная доска. Дед вложил Дане эту коробку прямо в руки, так что у него под носом оказалась надпись: «Конструктор металлический. Паровоз + вагон». На коробке был нарисован паровоз, сложенный из железных дырчатых полосок. Даня играл у друга в такой конструктор, он был ничего так, даже можно сказать: классный. Но это было не то!
– Вы перепутали, дедушка, – сказал он и отдал Деду коробку обратно. – А где мои шахматы?
Снегурочка вдруг засмеялась мелким хрустальным смехом; Даня впервые услышал ее голос.
– Здрасьте-пожалуйста! – сказал отец. – Дед Мороз не путает. Ну-ка, возьми! И вообще, тебя чему учили? Спасибо говорить тебя учили?
Отец сам забрал у Деда конструктор и сунул его Дане в руки. Даня стоял, переводя взгляд с Деда Мороза на отца. Не перепутал? Сначала пришла мысль: это из-за того, что отец не дал ему прочитать стихотворение до конца. Из-за этого Дед дал ему подарок похуже. Он тут же разозлился на отца так, что жар бросился в лицо и загорелись уши.
– Не буду! – крикнул Даня и бросил со всей силы коробку на пол.
Картонка лопнула и по полу, лязгая, разлетелись железные дырчатые планки.
– Ах ты хулиганье! – пророкотал Дед. – Шахматы? Не получишь! Пороть тебя надо!
– Так! Вам пора… – начала говорить мама, и другие что-то стали говорить, но Даня уже никого не слышал.
Белая, каленая волна ярости подхватила его и швырнула прямо на круглое клетчатое брюхо Деда Мороза. Даня ударил в это брюхо, как в гонг, затем рванул клетчатую рубашку:
– Отдай мои шахматы!
Дальше был вой и рев, и Даня успел еще раза два ударить по плотному, как кожаный диван, круглому фасаду Деда Мороза, а потом он ощутил сильнейший рывок – это отец дернул его на себя, отодрал от Деда, понес вон из комнаты под матерный ор пострадавшего сказочного персонажа, под тонкие вопли Снегурочки… Потом он был заперт в спальне и рыдал там один… Потом отец его лишил сладкого на месяц, но Богдан не сильно обиделся, он ведь понимал, что нельзя было драться, нельзя было нападать на Деда. А обиделся он на отца неделей позже, когда друг рассказал ему по секрету тайну: Дед не покупает подарки всем детям, их покупают родители. То есть это отец выбрал дурацкий конструктор, это отец не захотел дарить ему шахматы.
Почему? Это была несправедливость необъяснимая. Отец не разрешал ему трогать свою доску после того, как однажды Даня взял без спроса его фигуры и посеял где-то коня и ферзя. Но почему ты не хочешь, чтоб у меня была своя доска? Папа! Почему ты не учишь меня? Отец вечно был занят, а если не был занят, то отсутствовал, а если вдруг он был дома и не читал, не сидел в кресле с шахматными записями, не разговаривал важные разговоры с матерью или другими взрослыми, то ходил из угла в угол, и это значило: «Не мешай, папа думает». Он обдумывал свои большие партии, он готовился к новым матчам, собирался разбить Кереса, подвинуть Полугаевского, поспорить с Петросяном, пободаться со Спасским, а потом – на чемпионат мира, и там… Богдан видел, как вокруг высокой фигуры отца вспыхивают полупрозрачными кадрами диафильма занесенные пешки и ладьи, руки, двигающиеся над шахматными клетками, хватающиеся за голову соперники, громадные, солнечным золотом горящие медали… но не было места в этих кадрах Богдану. Когда-то, когда Дане было лет пять, отец пару раз садился с ним за доску. Богдан тогда напортачил: спрятал отцовского короля, двигал пешки, куда вздумается, пищал за королеву и короля, как в кукольном театре, убегал… Но это же было давно, два года назад! Он теперь совсем другой. Если надо, будет сидеть за доской, как прибитый, как статуя. Он приходит в магазин и ощупывает гладкие фигуры, их бархатные донца, их точеные шеи, представляя, как играет с отцом и заставляет того наморщить лоб: «О как ты ходишь! Умно!» В реальности отец говорил другое: «Не паясничай! Успокойся. Не крутись. Здесь не цирк, ты не клоун!»
Годы спустя, когда Богдан вырос, он стал видеть тот Новый год иначе. Волшебство развеялось, как запах вынесенных из комнаты цветов. Детская обида потускнела в памяти. Стало ясно, почему отец не оценил его выбор стихотворения и героическое заучивание непонятных строф. Даже в оттепельные шестидесятые годы за самиздат вообще и за стихи Пастернака из запрещенного «Доктора Живаго» можно было схлопотать неприятности. Но так и не понял Богдан одного: почему его отец, шахматный гроссмейстер, не захотел подарить ему шахматы. Не хотел учить его шахматам. Почему он был недостаточно хорош для собственного отца?
Глава 2
В следующей квартире их со Степой встретила хозяйка, крошечная черноволосая женщина с осанкой балерины. Эта квартира была не в пример ухоженней, чем предыдущая. Светлые дубовые полы сияли лаком, изумрудный плюшевый диван в гостиной звал присесть, а в числе особых достоинств были две ванных комнаты, свежий ремонт и закрытый двор.