Гродно. Город, где время спрятало ключ

Там, где сходятся зеркала

Когда б вы знали, из какого сора

Растут стихи, не ведая стыда…

Как желтый одуванчик у забора,

Как лопухи и лебеда…

/Анна Ахматова/

Гродно. Город, где время спрятало ключ

Часть II

Предчувствие Гродно

Вера приехала в Гродно на рассвете, выйдя из полупустого поезда в хрустальную прохладу утра. Она намеренно взяла билет на день раньше, до приезда Прохора, но не для поисков и разгадок, а чтобы в тишине, принадлежащей только ей, заново вдохнуть воздух этого города. Знакомая дорога от вокзала в центр была частью ритуала возвращения. Подошвы легких кроссовок мягко ступали по старой брусчатке, отдаваясь в костях приятной, глубокой вибрацией. Воздух пах рекой, мокрым после ночи камнем и терпкой свежестью деревьев.

Она шла не спеша, ловя краем глаза знакомые фасады, и чувствовала, как с плеч спадает привычное напряжение Минска. Она была как дома – не в квартире, а в пространстве, которое, казалось, ждало ее возвращения. Этот день был подарком самой себе – днем без планов, наполненным только шелестом истории и тихим счастьем узнавания.

Вера переступила порог привычной гостиницы, и ее встретил знакомый запах – густой аромат воска для паркета, сладковатое дыхание свежей выпечки из ресторана и что-то еще, неуловимо знакомое, теплое. Эта смесь, как приветствие старого друга, мягко окутала ее, растворяя в себе остатки дорожной пыли. Забронированный номер был с окнами во внутренний дворик, в тишину, где голуби ворковали под черепичной крышей. Она получила ключ, бросила рюкзак в углу на резном деревянном стуле и, наскоро приняв душ, отправилась в кафе.

Первым делом нужно было выпить вкусный кофе, а там – пусть весь мир подождет. Такой ритуал был у нее перед свиданием с городом. Улица встретила ее утренним солнцем, пробивавшимся сквозь листву желтеющих каштанов. Она свернула в знакомую арку, ведущую в крошечный дворик, почти полностью занятый столиками кафе. Внутри царила своя, уютная вселенная: звук кофемашины, легкий звон посуды, приглушенный смех редких посетителей.

Вера подошла к барной стойке, еще не сформулировав свое утреннее желание. В ответ на ее улыбку кивнул бариста – молодой парень с бородкой и внимательными глазами цвета темного эспрессо.

– Вам кофе, мадмуазель? – спросил он просто. И тут же, не дожидаясь ответа, продолжил, глядя на нее с легкой усмешкой знатока: – Вам кислое, сладкое или Эфиопия?

Вере понравилось предложение, и она задумалась, мысленно пробуя каждое из предложений на вкус. Кислое – для яркости, сладкое – для уюта, Эфиопия – для полета мыслей. Все казалось заманчивым.

– Все звучит прекрасно, – честно сказала она. – Но сегодняшнее утро требует горького. Самого что ни на есть честного, чтобы разбудить каждую клеточку.

Бариста одобрительно щелкнул языком.

– Понял. Значит, наш эспрессо-бленд «Пробуждение». С едва уловимой горчинкой темного шоколада и лесного ореха. И конечно, никаких уступок.

– Именно так. Никаких уступок, – улыбнулась Вера, глядя, как он ловко начинает готовить. Это было правильное начало дня – крепкое, честное и без лишних слов.

Вера взяла дымящуюся чашку и присела за небольшой столик в углу дворика. Она сделала первый глоток – горький, насыщенный, честный. Вкус разлился по телу теплой волной, растворяя последние остатки дорожной одеревенелости.

Она сидела, откинувшись на спинку стула, и наблюдала, как свет играет в листьях плюща. Где-то за стенами дворика просыпался город: доносились редкие голоса, гул машин, скрип открываемой двери. Но здесь, в этом замкнутом пространстве, царил свой, отдельный мир. Время замедлило свой бег, превратившись в медленный ход солнечного зайчика по кирпичной кладке.

По мере того как чашка пустела, а кофеин мягко прояснял сознание, в ней рождалось ясное, спокойное чувство – готовность к восприятию. Теперь она была готова – не искать, а видеть. Не разгадывать, а чувствовать. И город, словно почувствовав это, сам начал подсказывать детали.

И вот ее шаги сами собой повернули от кафе в сторону Немана – к той самой церкви, что всегда притягивала ее, как магнит. Дорога шла вверх. Воздух постепенно наполнялся запахом речной влаги и холодного камня. И вот она предстала перед ней – Коложская церковь, стоящая на самом краю обрыва, будто вырастая из самой земли. Ее стены из плинфы и вмурованных валунов напоминали не творение зодчего, а скол древней скалы, веками обдуваемой ветрами истории.

Вера подошла совсем близко и приложила ладонь к шершавой, прохладной поверхности. Камень хранил утреннюю свежесть. Она закрыла глаза, отбросив все мысли. Где-то в толще этих стен, в полых кувшинах-голосниках, спал звук. Внизу, у подножия обрыва, с тихим рокотом катил свои зеленые воды полноводный Неман – вечный, невозмутимый наблюдатель. И в этой точке – на границе неба, камня и воды – Вера чувствовала вневременное спокойствие, глубокое и всеобъемлющее, как само дыхание земли. Церковь ничего не говорила. Она просто была. И этого было достаточно.

Едва Вера переступила порог храма, как мир изменился. Яркий уличный свет сменился прохладной полутьмой, пропитанной запахом воска и ладана. Внутри шла служба. Негромкое, монотонное пение нескольких голосов, казалось, вибрировало в самом воздухе, отзываясь в пустотах древних голосников и наполняя небольшое пространство почти осязаемым звуком.

Древнюю Коложу, как ласково называют ее жители, по праву считают одним из самых святых мест города. Стоя в этой намоленной тишине, она на мгновение подумала, что алхимик Аурум и его ученик Ян не раз бывали здесь. Что тайна часов могла иметь корни и в этой первозданной простоте. Но она отогнала эту мысль, как назойливую муху – не сейчас.

Вера замерла у входа, дав глазам привыкнуть. Она не была глубоко верующей, но в такие моменты чувствовала необъяснимое тяготение к тишине и сосредоточенности, которую излучало это место. Она не пошла вглубь, осталась в стороне, у стены, сложив руки. Несколько минут она просто стояла, слушая непривычный для уха старославянский распев. Слова были ей не совсем понятны, но в их ритме, в этой монотонной, убаюкивающей мелодии, была странная, первобытная чистота. Она не молилась словами – внутри не рождалось никаких просьб или покаяний. Ее молитвой было это состояние полного присутствия, растворения в гуле голосов и мерцании пламени перед иконами.

Потом она подошла к подсвечнику, и зажгла свечу. За начало дня, за спокойствие души! Простой, бессловесный жест, связующая нить между ней и сотнями людей, которые проделывали то же самое на этом месте веками.

Не дождавшись конца службы, она так же тихо вышла. Ослепительный дневной свет ударил в глаза. Она обошла церковь и спустилась по тропинке, ведущей прямо к обрывистому берегу. Здесь, под сенью склона, было прохладно и тихо. Вера нашла плоский валун и присела на него.

Неман тек перед ней широко и неторопливо. Вода была цвета зеленого стекла, местами отливающая свинцовой тяжестью глубины. Она смотрела, как течение рисует на поверхности сложные, гипнотические узоры, как мелкая рябь ловит солнце и рассыпает его на тысячи дрожащих бликов. Мысли, наконец, остановились совсем. Она закрыла глаза, подставив лицо солнцу и легкому речному ветерку. В этой точке пространства и времени не нужно было ничего искать. Все, что было важное, уже было здесь.

От валуна у воды ее путь лежал вверх, вдоль набережной, к городской суете. Вера поднималась медленно, чувствуя, как с каждым шагом меняется мир вокруг. Оказавшись наверху, она не пошла по прямой, а выбрала окольный путь – через тихий сквер, где старые липы смыкались кронами, создавая зеленый, прохладный тоннель. Брусчатка здесь была особенно древней, с глубокими колеями, оставленными, казалось, еще гужевыми повозками. С одной стороны тянулась стена монастыря с крошечными, как бойницы, окошками, с другой – ряд разноцветных домиков с высокими черепичными крышами и деревянными ставнями.

Грань Алмаза

Улица вывела Веру на солнечную, оживленную Советскую площадь. Здесь время текло быстрее: сновали туристы с путеводителями, местные жители с сумками, вокруг гудели машины. Вера пересекла площадь по диагонали, лавируя между людьми, и вот он открылся перед ней во всей своей мощи – костел Святого Франциска Ксаверия, Фарный.

Собор подавлял своим величием: его шпили вздымались прямо в небо. Стены, обточенные веками, смотрелись незыблемыми. Вера замедлила шаг, сняла наушники, и песня «Вечерний звон» резко оборвалась, оставив в ушах тихий звон. Обходя вокруг костела, она обратила внимание на прежде ускользавшие от нее детали: резные орнаменты фасада, старинные фрески, символические витражные изображения.

От подножия вздымавшихся к небу барочных башен костела веяло уже не спокойствием, как от Коложи, а силой. Несколько широких ступеней вели к тяжелым дубовым дверям. Вера остановилась у их подножия, запрокинула голову, чтобы охватить взглядом весь грандиозный фасад, сделала глубокий вдох, и вдруг что-то защемило внутри.

Войдя внутрь, Вера не сразу направилась к алтарю. Она дала себе время, чтобы гигантское пространство костела, наполненное тишиной и цветными бликами от витражей, обволокло ее и успокоило дыхание. Но взгляд, уже отточенный утренней тишиной, сам начал выхватывать странности. На старинной фреске у алтаря один из волхвов держал в руках не ларец, а предмет, поразительно напоминающий сложные часы. Это было так неожиданно, что она машинально открыла блокнот и сделала несколько штрихов. Потом, уже у резной кафедры, она узнала в переплетении фигур знакомые алхимические эмблемы: Солнце, Луну, знаки Зодиака. Она не искала этого специально – эти детали будто сами проступали из тьмы, настойчиво приглашая к разгадке.

Вера знала историю костела: возведенный иезуитами в стиле барокко, он был не только духовным, но и интеллектуальным центром. Здесь, в стенах коллегиума, кипели научные диспуты, работала одна из лучших в Речи Посполитой типографий и – что для Веры было ключевым – была своя аптека.

Она села на одну из скамей, закрыла глаза, пытаясь прочувствовать энергетику места, вновь пораженная тихой красотой интерьеров. Когда же взгляд ее снова открылся, он, скользя по сияющему алтарю и резным скамьям, неожиданно зацепился за неприметную каменную плиту в полу. На ней был вырезан едва различимый, истертый ногами знак – не крест и не герб, а нечто, напоминавшее астрологический символ Юпитера. Совпадение? Возможно. Но в контексте ее поисков любая деталь становилась уликой.

Неожиданное покашливание за спиной заставило ее вздрогнуть. Оглянувшись, она увидела пожилого ксендза в темной сутане. Его лицо, изрезанное морщинами, выражало не осуждение, а пристальное любопытство. В глазах светилась тихая усмешка человека, заметившего нечто знакомое.

– Вы что-то здесь потеряли… или ищете? – спросил он мягко, но так, будто вопрос был адресован не к ее действиям, а к состоянию души. Его взгляд скользнул по плите с едва заметным знаком, а затем вернулся к ее лицу. – Пол здесь помнит многое. Но не всякий может его прочитать.

Вера смутилась, почувствовав, будто это ее прочитали насквозь. Лгать не хотелось, но и раскрывать карты рано.

– Я… интересуюсь историей. Особенно теми, кто искал знания в этих стенах. Не только в молитвах.

Лицо ксендза озарилось не просто улыбкой, а внезапным теплым светом, будто он услышал отголосок давнего разговора.

– А, – тихо произнес он, и в этом слоге было больше смысла, чем в длинной речи. – Значит, вы пришли не к нам. Вы пришли через нас. К тем, кто верил, что истина имеет не только духовное, но и… вещественное измерение.

Он сделал паузу, глядя куда-то поверх ее головы, в тень нефа, словно прислушиваясь к отголоскам давних диспутов.

– Случайно в ваших поисках вам не встретилось имя… аптекаря Аурума? – осторожно, будто нащупывая нить, спросила Вера.

Ксендз медленно перевел на нее взгляд.

– Аурум, – отозвался он, и имя прозвучало как печать на старом документе. – Здесь был частым гостем. Не столько за отпущением грехов, сколько за… обсуждением пропорций. Материя и дух. Рецепт и откровение. Иногда они заходили слишком далеко. Для таких умов граница была условностью.

– Слишком далеко – это куда? – тихо спросила Вера, ловя его взгляд.

Он внимательно, почти проницательно смотрел на Веру.

– Вы ищете его лабораторию? Она давно стала пылью. Но его кабинет… Где, по-вашему, алхимик хранит свои откровения? – Ксендз сделал театральную паузу. – Иногда самые важные фолианты прячут не в парадных залах, а в тишине, под защитой камня. Там, где пыль – не прах забвения, а верный страж тайн.

Он слегка наклонил голову, и его следующий вопрос прозвучал почти шепотом, доверительно и серьезно:

– Вы не боитесь пыли, дитя мое?

Его слова повисли в воздухе, звуча не как указание, а как ключ, протянутый наполовину. Это было благословение на поиск и предупреждение одновременно.

– Не боюсь.

– Загляните во внутренний дворик. Там вы будете под защитой.

– Спасибо! Расскажите об Ауруме?

– Да, он бывал здесь столетия назад, – ответил ксендз, и его голос стал отстраненным, будто цитирующим старые записи. – Говорил, что формулы, как и молитвы, рождаются из пустоты. Аурум был одержим идеей «Часов Бытия» – механизма, способного перезаводить пружину жизни. Он верил, что время можно перенаправить, как воду на мельничное колесо, – ксендз вздохнул. – Он исчез в один вечер. Некоторые шептали, что он нашел то, что искал, и оно оказалось слишком велико для этого мира. Другие – что он ошибся в расчетах и обратился в прах вместе со своими ретортами. След его простыл.

Старик наклонился ближе, и его шепот стал еле слышным, но каждое слово было отчеканено, как монета:

– Те, кто ищут истину, знают: следы не исчезают. Они лишь переходят с камня на пергамент, с пергамента – в память, из памяти – в ищущее сердце. Ваше сердце, дитя мое, уже нащупало его след. Идите.

Прежде чем Вера нашла что ответить, ксендз медленно перекрестил ее легким движением руки и так же бесшумно удалился в полумрак бокового придела, растворившись в нем, как тень.

Поблагодарив мысленно, Вера направилась к выходу, ведущему во внутренний дворик. В тенистой аркаде ее внимание привлекла полузакрытая дверь с кованой решеткой. «Вход в крипту и архив», – гласила потускневшая латунная табличка. Она осторожно нажала на холодную железную ручку. Дверь с тихим, долгим скрипом, будто нехотя, поддалась.

Вниз вела узкая, слабо освещенная винтовая лестница. С каждым шагом летний воздух сменялся густым, неподвижным холодом, пахнущим вековой пылью и чем-то кисловатым – то ли чернилами, то ли плесенью. Вера включила фонарик телефона. Дрожащий луч выхватывал из мрака грубые своды, сложенные из булыжника, и бесформенные тени в углах. Тишина была абсолютной, глотая даже звук ее собственного дыхания.

В глубине, под самым сводом, она увидела полки – не стеллажи, а грубо сколоченные дощатые настилы, густо заваленные толстыми фолиантами. Они лежали там, как спящие летучие мыши, их кожаные корешки покрылись бархатистым налетом забвения. Вера замерла, подавленная весом этого молчания. Это был не архив, а склеп для книг.

Она подошла ближе. Облачко пыли, вспугнутое движением, закружилось в луче фонарика, заставив ее чихнуть. Проведя пальцем по корешкам, она ощутила потрескавшуюся кожу. Рядом лежал объемный фолиант в потертом переплете, без опознавательных знаков. Вера с усилием открыла тяжелую крышку. Страницы, пожелтевшие и хрупкие, как осенние листья, пахли тлением. То был трактат, испещренный готическим шрифтом и странными гравюрами: драконы, пожирающие собственные хвосты, солнца с человеческими лицами, переплетенные змеи.

И вот между страниц она увидела вложенный лист. Он был иным – не пергамент, а плотная бумага с чертежом. Узнаваемые шестерни, маятник, циферблат с нестандартными делениями… Сердце ее екнуло и замерло. Пропорции, расположение осей – она узнавала их с закрытыми глазами, как в часах Аурума. Это был их чертеж, но более ранний, с пометками на латыни.

В эту секунду холод подвала перестал быть просто физическим ощущением. Он проник внутрь, смешавшись с ледяным восторгом открытия. Она стояла, затаив дыхание, держа в дрожащих пальцах не бумагу, а ключ. Мысль о том, что она на пороге разгадки, перестала быть абстрактной. Она чувствовала ее кожей – этот незримый рубеж, за которым прошлое становилось осязаемым и дышащим тайной.

Неожиданно сверху донеслись приглушенные шаги и скрип двери. Инстинкт сработал быстрее мысли. Вера включила камеру, одним движением сфотографировала схему, вложила лист обратно в фолиант и, стряхнув пыль с рукава, бесшумно рванула к выходу. И запнулась обо что-то звонкое. Замерла, переводя взгляд с древнего тома на пол. На каменных плитах лежал ключ. Мысль промелькнула ясно: он не мог выпасть из книги. Он был здесь или его подбросили. Может, ее ждали… или наблюдали. Преследователь? Ксенз неспроста направил ее сюда. Он что-то знает. Инстинкт кричал бежать, но любопытство оказались сильнее. Она наклонилась и подняла находку. В ладони он оказался неожиданно тяжелым и холодным, будто выточен изо льда. Старый, потемневший, отлитый в форме змеи, кусающей собственный хвост.

«Не в карман, – мелькнуло. – Слишком ценно». Провела ключом по внутреннему шву куртки – стальная змейка бесшумно скользнула в потайной кармашек, прижавшись к телу. Вера бросила последний взгляд на пыльный зал. Тишина.

Тайна ждала столетия. Пусть подождет еще день – до приезда Прохора. Но теперь это была не призрачная догадка, а реальный схема и ключ от неизвестной двери. Она поднималась по лестнице почти бегом, рука непроизвольно легла на карман, чувствуя под тканью твердый контур змеиного кольца. Лишь на улице, вдохнув полной грудью воздух, напоенный запахом вечернего города, она позволила себе выдохнуть.

Она пошла бродить по городу без цели, отдаваясь на волю знакомых улиц. Как коллекционер, Вера часто ловила себя на мысли, что сравнивает города с минералами. Сейчас Гродно казался ей неограненным алмазом – сгустком скрытого сияния, замурованным в толщу породы будней. В его облике острые блики готики соседствовали с матовой повседневностью, но под этой неотесанной поверхностью чувствовалась твердая, благородная структура, способная однажды засиять всеми гранями. Она знала – это лишь дело времени.

Сила Гродно была в многослойности, как в спрессованных пластах истории: древнерусская Коложа, готика Старого замка, барочное величие собора иезуитов. Каждый слой, каждая эпоха – как грань, преломлявшая свет по-своему. Город-мост. Город-ключ.

Променад по набережной Немана стал завершающим аккордом дня. Спокойная и величавая река несла свои воды сквозь время и пространство. Вера шла вдоль берега, прислушиваясь к шелесту листьев под ногами и тихому плеску волн. Город готовился ко сну: в окнах домов на противоположном берегу зажигались желтые квадраты огней, и в этом был свой, уютный ритм. Устроившись на одной из скамеек, она достала блокнот и беглыми штрихами набросала увиденное за день: как Неман ласкает старую стену Коложи, и стремительный шпиль Фарного костела, теряющийся в облаках. Это была своеобразная памятка для чувств.

Позже, возвращаясь в гостиницу, Вера зашла в небольшой пивной погребок. Заказала бокал местного пива с горячими колбасками в горчичной хрустящей корочке. Из колонок негромко лился старый джаз – что-то вроде Майлза Дэвиса, – создавая приглушенную, уютную ауру. За соседним столиком молодой человек, держа за руку девушку, читал ей стихи. Он старался говорить тихо, но отрывки долетали сквозь полумрак: «…Два прибора. Две свечи. Два лица. Два сообщника. Два беглеца… В общем, ложно, в общем, призрачно это, а все-таки так хорошо!» Фраза «все-таки так хорошо!» повисла в воздухе, наполненная беззащитным счастьем. Вера улыбнулась уголком губ, и ее день завершился под этот неспешный и одновременно бунтарский ритм стихов Евгения Евтушенко.

Вернувшись в гостиницу, она ощущала не разочарование от отсутствия готовых ответов, а глубокую, почти физическую сопричастность. Город настраивал ее, как настраивают инструмент перед сложной партией.

Перед сном, глядя из окна номера на темнеющий дворик, она отправила Прохору короткое сообщение: «Гродно ждет. И он говорит. Завтра все расскажу». Ответ пришел быстро: «Не терпится узнать. Завтра, в полдень, на площади у солнечных часов. Спокойной ночи, Верочка». Тайна больше не давила – она манила, как огонек в дальнем окне этого древнего, многослойного города-алмаза.

Ключ от Врат Времени

Вере снился сон, сотканный из впечатлений дня.

Темные, низкие своды. Воздух, густой от запахов сушеных трав, металлической пыли и воска. В тусклом свете масляной лампы за столом склонился над механизмом человек – его пальцы, испачканные чем-то темным, с невероятной точностью касались крошечных шестерен. Стрелки на циферблате под его руками были похожи на живые существа. Где-то в глубине помещения тикали, споря друг с другом, десятки других часов, и этот звук сливался в странную, гипнотическую симфонию времени.

Он поднял на нее глаза. Взгляд был не старинным, а вневременным – таким же, как взгляд реки или камня.

– Ты ищешь конец пути, – произнес он, и голос его был похож на скрип пергамента. – Но путь – это и есть цель.

Она не успела ничего спросить. Он протянул руку, и на ее ладонь упал маленький холодный предмет. Ключ. Уроборос.

– Там, где время спит, оно иногда видит сны, – сказал алхимик, и его фигура начала терять четкость, растворяясь в тени.

И тогда стены вокруг поплыли. Фрески ожили и перетекли одна в другую: звезды с витражей падали в чаши весов, библейские лики оборачивались алхимическими символами. А прямо перед ней гигантский циферблат на стене раскрылся, как врата. И за ними был город. Незнакомый, затянутый серебристым туманом, с башнями-призраками и мостом, обрывающимся в молочную пустоту. Он манил безмолвным зовом.

Она сделала шаг – и резко очнулась в темноте своего номера, с ясным, ледяным ощущением ключа в сжатой ладони. Сердце колотилось, стуча в висках одним-единственным словом: уроборос.

«Где время спит…» – пронеслось в голове. Подвал? Аптека? Или то вневременное спокойствие у стен Коложи, где минута равна веку?

А тот город… Это не Гродно. Иное место, иное измерение замысла. Или тот же Гродно, но увиденный глазами, ищущими не дома, а символы, выложенные в плане улиц?

Она встала и подошла к столу, где лежали ее заметки и ключ уроборос. Рука сама потянулась к блокноту с наброскоми. И тогда она вспомнила тихий голос ксендза в полумраке костела: «Те, кто ищут истину, знают: следы не исчезают». Фраза всплыла в памяти с абсолютной четкостью, будто была произнесена только что.

Встреча с Прохором была назначена в полдень на городской площади. Вера ждала его у солнечных часов – горожане уверяют, что они не ошибаются.

Она стояла в легком джинсовом костюме; в воздухе уже витало предчувствие осени. В ушах – наушники, в них звучала любимая песня. Хорошая примета, подумала Вера.

Солнце заливало брусчатку и стрелка солнечных часов отбрасывала четкую тень на цифру «XII». И сейчас время как будто застыло. Вера представила, как здесь кипела жизнь века назад: магистрат в ратуше, шумные купеческие дома, ремесленные ряды. Теперь это место для отдыха, и где по вечерам играют музыканты. Но сейчас, в застывший полдень, площадь принадлежала только ей, солнцу и этим беззвучным минутам ожидания.

А Прохор тем временем отправился в антикварную лавку. Легенда о часах алхимика Аурума не давала ему покоя – он надеялся, что бывший хозяин знает о них больше.

Антикварная лавка «Кабинет редкостей» встретила Прохора густым запахом старого дерева, воска, пыли и чего-то неуловимого – будто застоявшегося времени. Полки гнулись под тяжестью фолиантов в потрескавшихся переплетах, на стенах застыли в странных позах чучела экзотических птиц, а со стола на Прохора смотрел пустыми глазницами желтый череп, отмеченный серебряной инкрустацией.

За прилавком, похожим на алтарь, стоял сам владелец – сухонький старичок в бархатном жилете, которого Прохор мысленно окрестил Пауком. Его пальцы, длинные и узловатые, перебирали какую-то мелкую костяную фигурку.

– Позвольте взглянуть на ваши часы? – попросил антиквар, не глядя на вошедшего, словно не сомневался в цели его визита.

Прохор, не говоря ни слова, вынул из внутреннего кармана тяжелый футляр. Паук взял его с неестественной для его возраста ловкостью. Его движения стали резкими, точными. Он щелкнул застежками, открыл крышку, и в полумраке лавки слабо блеснуло серебристо-золотое сияние корпуса. Антиквар вынул лупу на длинной рукояти, впился взглядом в механизм, затем резко раскрыл заднюю крышку.