Там, где сходятся зеркала

С галереи открылся проход в соседний двор через узкий переход, почти щель в стене. Прохор пропустил Веру вперед. Пространство было настолько тесным, что

края ее кринолина цеплялись за обе стены.

– Прекрасно, – выдохнула она. – Я застряла. Как пробка в бутылке редкого вина.

– Сейчас, – Прохор осторожно, со знанием дела, слегка наклонил ее, сложил складки платья. – Представь, что ты складная линейка. Или очень модный перочинный нож. Венские архитекторы были экономны. Они считали: если человек в кринолине протиснулся, значит, проход оптимален.

Наконец они выбрались на тихую, плохо освещенную улочку. Знакомый фасад ее гостиницы виднелся в конце. Последний рывок. Прохор резко остановился у глубокого портала чужого дома.

– Последняя проверка, – бросил он, затягивая ее в полумрак.

Они затаились, наблюдая. Улица была пуста. Ни шагов, ни скользящих теней. Только одинокий уличный фонарь, вокруг которого беспорядочно кружилась мошкара.

– Кажется, наш друг-кондитер потерял наш сладкий след, – тихо сказал Прохор, и в его голосе впервые за этот вечер появилось неприкрытое облегчение.

Якорь

Они быстрым шагом, уже не скрываясь, преодолели последние метры до освещенного подъезда гостиницы. Швейцар в ливрее сонно кивнул.

Под сенью маркизы, в безопасности, ноги Веры вдруг окончательно подкосились. Она с трудом удержалась, облокотившись о стойку с цветами.

– Все. Я – официально разряженная батарейка. Спасибо, что не нес на руках. Хотя, учитывая мое платье, это был бы единственный цивилизованный способ.

– Прости за ночной квест, – ответил он, стоя напротив. При свете фонаря она поймала легкую улыбку на его усталом лице. – Но, видишь, иногда полезно знать, что помимо соболей в арсенале есть… винтовые лестницы и опасные знания о штруделе.

– О да, этот арсенал бесценен, – она рассмеялась, и этот чистый звук действительно смывал последние остатки страха. – Завтра, кстати, я требую этот самый штрудель. В качестве компенсации за моральный ущерб и убитые каблуки

– Считай, что заказано, – он сделал шаг ближе, и его взгляд стал серьезным. – Ты была великолепна, Верочка! Большинство людей на твоем месте давно бы сели на землю и отказались идти.

Он заметил, как она непроизвольно ежится от ночной сырости, и тут же, не говоря ни слова, снял свой фрак, накинул ей на плечи.

– Чтобы не замерзла по пути до номера.

Они стояли под крышей отеля в неловкой, щедрой паузе, и вечер, будто следуя их примеру, остановил свое дыхание. Вера, чувствуя, как тепло от его фрака обволакивает ее, сняла миниатюрную шляпку, чтобы поправить волосы. В этот момент Прохор, словно не думая, взял ее из ее рук.

– Ну вот. Теперь у меня есть трофей. Как охотник, я должен что-то оставить себе на память, верно?

– Ты уверен, что справишься с такой ответственностью? Эта шляпка может быть опасной – вдруг она тебя околдует?

– Тогда пусть будет так, – ответил Прохор, держа шляпку в руках. – Я готов рискнуть. К тому же, теперь у меня всегда будет повод увидеть тебя снова – чтобы вернуть ее.

– Возвращать не надо. Мне больше нечего подарить тебе в знак нашей встречи. Но ты не заметил на вуали три камушка аквамарина – это мои талисманы. Они не повредят тебе, а будут иногда о чем-то предупреждать.

Он внимательно посмотрел на маленькие голубые камни, потом на нее.

– Хорошо. Буду ждать знаков. А сейчас – тебе пора внутрь. Завтра, ровно в десять, в кофейне, с заказанным штруделем и… планом жду тебя.

Он слегка подтолкнул ее к дверям.

– Спокойной ночи, Верочка.

– До завтра. Спокойной ночи, Прохор, – тихо ответила она, кутаясь в его фрак, и шагнула в ярко освещенное лобби, не оборачиваясь.

Вера закрыла дверь номера, прислонилась к ней спиной и зажмурилась. Абсолютная тишина, обрушившаяся после гулких улиц, была оглушительной. В ушах по-прежнему стоял навязчивый стук сердца – то в такт вальсу из оперы, то в ритм их беготни по темным «штальхофам».

Она медленно стянула с плеч фрак, будто снимала с себя последний слой шумного, тревожного вечера. Ткань, прохладная на поверхности, в глубине все еще отдавала теплом его плеч и пахла… не им, а их вечером: ночным ветром с Дуная, пылью старинных переулков, сухим бархатом театральных кресел. Вера не стала убирать его. Она перекинула фрак через спинку кресла так, чтобы рукав свисал почти до пола, и отступила на шаг. Теперь в комнате был не просто предмет чужого гардероба – это был якорь, брошенный в бурное море сегодняшнего дня. Пока он здесь, все происшедшее – опера, разговоры у витрины, бегство по дворам – оставалось реальным, осязаемым. Не сном, который унесет утро.

Раздевшись, она упала в постель, уставившись в потолок. Мысли уносились далеко за пределы уютного номера. «Какой странный день», – подумала она. Не чудесный, а именно странный. Как кристалл с трещиной, в который ударила молния: он засветился изнутри, грозя расколоться. В голове, вопреки усталости, кружился калейдоскоп не общих картин, а острых, режущих осколков.

Между ними и правда возникла связь. Но не «невидимая» и не «словно давно знакомы». Это была связь соучастников. Как у двух альпинистов на одной веревке: ты можешь не знать биографию напарника, но доверяешь ему свою жизнь, потому что он здесь, и его хватка надежна.

Мысль о часах и слежке больше не вызывала детского восторга, лишь жгучее любопытство – такое же, как когда-то при виде двойного преломления в кристалле исландского шпата. Эта загадка алхимика. Ее ум, уже отключивший болевые рецепторы в ногах, снова запустился, пытаясь выстроить цепочку: «А что, если знаки расположены не в порядке зодиакального круга, а согласно этапам трансформации вещества?»

Она укуталась в плед и повернулась к окну, где сквозь начавшийся дождь мерцали огни ночной Вены – уже не романтичные, а словно сигнальные. Город притих, затаился, наблюдал.

«Слежка… Пока все непонятно, но это захватывающе. Знаки Зодиака… Надо будет серьезно окунуться в астрологию, ведь уже многое подзабыла», – думала она, засыпая.

Все, что ей хотелось сейчас – сохранить это новое чувство, смесь радости и трепета. Вера глубоко вздохнула, улыбнулась в темноте и наконец погрузилась в сон, где стрелки загадочных часов показывали не время, а направление. Это уже не пугало. Это манило вперед – в самый центр той самой загадки, от которой он тщетно пытался ее оградить.

Три глаза в темноте

Оставшись один, Прохор покрутил Верину шляпку в руках. Она была легкой и изящной. Едва он только дотронулся до аквамариновых камушков, как они в ответ сверкнули голубым светом, словно три глаза враз посмотрели на него. Он удивленно повел плечами. И решил, что шляпка станет частью его коллекции – не как охотничий трофей, а как напоминание об этом удивительном вечере.

Он подождал, пока она скроется за дверьми, повернулся и зашагал прочь, растворившись в тени соседнего переулка – последняя предосторожность, чтобы не привести возможный «хвост» прямо к порогу.

Возвращаясь, в свою гостиницу, он шел по узким улочкам Вены, стараясь держаться в тени. Ночь была тихой, но в спину ему сверлило ощущение чужих глаз. Тот человек из собора… а потом из театра… Призрак в капюшоне. Все началось после Гродно. Мысль ударила с холодной ясностью. Значит часы Аурума.

Эти часы с первого взгляда заворожили Прохора своим загадочным секретом, и ему сразу не захотелось расставаться с ними. Возможно, они хранили в себе некую тайну, о которой знали лишь немногие. Прохор слышал легенды о том, что некоторые часы обладали мистической силой, способной изменить ход времени, но верил в это с трудом. Однако теперь, когда за ним явно кто-то следил, он начал сомневаться. Может, легенды были правдой? Или, может, кто-то просто хочет заполучить часы ради их исторической ценности?

Он свернул в переулок, стараясь запутать возможного преследователя. В голове всплыли воспоминания о сегодняшнем дне. Вера… Она была такой искренней, словно луч света в этой странной ситуации. Он даже не хотел думать о том, что ее могли втянуть в эту историю.

Прохор остановился у входа в гостиницу, еще раз огляделся. Никого. Но это не успокаивало. Он быстро поднялся в номер, закрыл дверь на ключ и подошел к окну. Улица внизу была пуста. Он вздохнул, но напряжение не отпускало.

В номере он сначала проверил, не тронута ли незаметная метка на ручке сейфа. Все было цело. Только тогда позволил плечам опуститься. Усталость била тяжелыми волнами, но сон был невозможен. Он достал часы из сейфа, положил на стол, но не стал их рассматривать. Сначала открыл ноутбук, выгрузил фотографии, сделанные днем в соборе Святого Стефана. Каменная змея, пожирающая хвост, на капители колонны. Дракон – такой же символ был выгравирован на оборотной стороне часов. Уроборос. Вечный цикл. Он увеличил изображение, вглядываясь в мельчайшие детали резьбы. И замер.

На краю кадра, смазанный, почти призрачный, был он. Человек в темной куртке. Лица не разобрать. Но поза… Поза была не случайной. Он не молился и не смотрел на витражи. Он смотрел на Прохора. Или на то, что тот фотографировал.

Лед пробежал по спине. Значит, слежка началась не вечером. Она началась сразу. С момента, когда он переступил порог собора по подсказке гродненского антиквара.

Прохор взял часы, они были холодными и неживыми. Он водил пальцем над символами, не касаясь, пытаясь уловить закономерность, а не значение. И в этот момент, в гробовой тишине комнаты, он услышал мелодию.

Прохор замер, не дыша. Взгляд прилип к циферблату часов Аурума. Стрелки были неподвижны, механизм не работал. Наверное, показалось.

Прохор взял лупу. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе, сами потянулись к циферблату. Солнце. Луна. Пять планет древности. Он знал эти символы – видел их в трактатах, на старых гравюрах. Соединение противоположностей. Великое делание. Но здесь они были расположены не по астрологическим домам, а словно по точкам невидимого луча, расходящегося от центра, где должен быть механизм боя, но его не было.

«Алхимики не дают подсказок… Они дают испытания», – прошептал он слова гродненского старика.

Мысль работала туго, увязая в вязкой массе усталости. Он отложил лупу, потер переносицу.

Решил взять в руки шляпку. В тусклом свете настольной лампы аквамарины были просто темно-синими стекляшками. Он положил шляпку рядом с часами. Контраст был абсурдным и отчего-то щемящим: холодная тайна металла и теплая, живая безделица. И тут он заметил.

Пока он смотрел на часы, пытаясь силой воли вырвать у них секрет, камни на шляпке были глухими, матовыми. Но стоило его взгляду, сам того не желая, перевестись на шляпку и вспомнить, как она изящно сидела у Веры на волосах, – аквамарины слегка ожили. В их глубине пробежал слабый, теплый блик, будто от далекой молнии.

Прохор нахмурился. Совпадение или игра света.

Он закрыл глаза, откинувшись на спинку кресла. Перед внутренним взором немедленно встал силуэт в капюшоне у стены собора. Четкий, недобрый. Он открыл глаза и резко посмотрел на камни.

Они потемнели. Цвет стал густым, непрозрачным, как вода в глубоком омуте.

Сердце пропустило удар, потом застучало громко и неровно. Усталость как рукой сняло. Он проделал это снова. Мысленно вызвал ее улыбку, ее смех в темном дворе – мягкий голубой отсвет. Переключился на тени переулков, на ощущение чужих глаз в спину – густая, тревожная синева.

Это не было игрой света. Свет от лампы не менялся.

Это было предупреждение. Не абстрактное. Конкретное. Камни реагировали на направление его мыслей, на эмоциональный заряд. Они были компасом, стрелка которого колебалась между безопасностью и угрозой. И безопасность почему-то имела одно-единственное имя.

Камни читали то, о чем он боялся даже подумать вслух. Вера назвала их талисманами. Она слукавила. Это были детекторы. Детекторы его собственного страха. И в этом открытии было что-то куда более пугающее, чем любая слежка.

Прохор медленно поднял голову и посмотрел на часы. На загадочный круг планет, на дракона, кусающего свой хвост. Раньше он видел в них сложную головоломку, шифр. Теперь он видел нечто иное. Приманку. Или детонатор.

Он бережно, почти с суеверным трепетом, убрал шляпку в сторону, подальше от часов. Два артефакта. Две тайны. Одна – холодная и мертвая, влекущая в неизвестность. Другая – теплая и живая, связывающая его с единственным человеком в этом городе, который уже стал соучастником.

Завтра нужно было все рассказать Вере. Но сначала – услышать, что скажут ее камни, когда она возьмет их в руки.

Язык кристаллографии чувств

Вена наутро была другой. Не холодной и наблюдающей, а умытой ночным дождем и щедро залитой солнцем. Свет, игравший в стеклах кофейни на углу, казался насмешкой над их ночными страхами. Прохор, уже сидевший за столиком, видел, как Вера шла по улице, – легкой, почти танцующей походкой, в светлом платье, которое словно стряхнуло с себя вчерашнюю тяжесть бархата и кринолина.

Он успел заметить, как ее взгляд, скользнув по витринам, на секунду стал оценивающим, прежде чем она, улыбнувшись, поймала его глаза и вошла. Она тоже проверяла, понял он с внезапной теплотой.

– Доброе утро, Прохор! Тебе не мешал ночью дождь? А я спала как убитая, – сказала она, садясь в кресло, и бережно положила на столик свернутый фрак. – Он был надежным сторожем.

– Доброе утро, Верочка! Кофе уже заказан и штрудель на подходе, – Прохор отодвинул в сторону свою чашку. Его пальцы на мгновение задержались на небольшой, изящно упакованной коробочке, прежде чем он с легкой улыбкой протянул ее Вере. – А это тебе. Для сладкого утра. Настоящий Моцарткугель.

– Что это такое? – она взяла коробку, повертела в руках, и ее лицо озарилось любопытством.

– Это – конфета, которая звучит. Пралине. Внутри – марципан, как нотная тетрадь в сладкой оправе, а сверху – портрет самого маэстро.

– Оригинально! Спасибо, Прохор! Можно я эту сладость увезу домой? А сейчас пусть будет штрудель, – тут ее взгляд мягко скользнул от подарка к шляпке на столе. Улыбка не исчезла, но в глазах появилась настороженная тень.

– Вернул бы через месяц, как джентльмен, – попробовала она пошутить, но голос дрогнул.

– Не смог, – тихо ответил Прохор. – Шляпка начала… общаться.

Он коротко, без лишних эмоций, описал вчерашний эксперимент: свет и тьму, мысли о ней и о преследователе, немой диалог камней. Говорил, глядя ей прямо в глаза, наблюдая за ее реакцией. Он ждал недоверия, испуга, смешка. Он увидел сосредоточенный, почти научный интерес.

– Дай-ка сюда, – просто сказала Вера, протянув руку.

Он отдал шляпку. Ее пальцы, тонкие и уверенные, обхватили тулью, большие пальцы легли на три аквамарина. Она закрыла глаза, будто прислушиваясь. В кофейне гудел негромкий гул голосов, звякала посуда. Прохор затаил дыхание.

Сначала ничего не произошло. Потом – глубокий синий цвет камней стал менее резким, появилось крошечное, теплое свечение изнутри, похожее на отблеск солнца в капле морской воды. Оно было едва заметным, но несомненным.

Вера открыла глаза. В них не было удивления.

– Они не детекторы страха, Прохор, – сказала она задумчиво, поворачивая шляпку в руках. – Они детекторы… направления. Ты был прав насчет компаса. Страх – это одно из направлений. Сигнал «стоп». А вот это, – она указала на мягкое свечение – это сигнал «свой».

– «Свой?» – переспросил он.

– В геологии есть понятие – «родственная среда». Кристалл лучше всего растет в растворе, близком ему по составу. Эти камни не просто реагируют. Они резонируют. С тобой. Со мной. Возможно с тем, что нас сейчас волнует по-настоящему.

Она положила шляпку обратно на стол, аккуратно, как драгоценный прибор.

– Ты думал о часах вчера, пытался их «взломать». Там был твой страх – не справиться. Камни потемнели. Потом ты подумал обо мне. О живом человеке, а не о мертвой тайне. И они ответили светом. Не потому что я «безопасность». А потому что я – часть уравнения. Твоя мысль соединила нас в одну цепь, и цепь оказалась проводящей.

Прохор молчал, пораженный. Она говорила на языке, который был странным сочетанием ее поэтичности и его прагматизма. Язык кристаллографии чувств.

– Что же они покажут, если мы соединим их с источником? – медленно проговорил он. – С самими часами?

Они посмотрели друг на друга, и в этом взгляде было общее, стремительное решение.

– Не здесь, – тихо сказала Вера, кивнув на полную людей кофейню. – И не сейчас. Но у меня есть идея. Ты говорил, что в соборе Святого Стефана видел похожий символ – уроборос. Камни среагировали на твою мысль о соборе вчера?

– Они потемнели, – вспомнил Прохор. – Но это могла быть реакция на фигуру в капюшоне, которую я тоже вспомнил.

– Того кондитера, который вчера следил за нами. Значит так, нам нужен контрольный эксперимент. Мы идем в собор. Берем часы. Берем шляпку. И смотрим, что произойдет, когда мы поднесем камни к каменной змее на колонне. Если есть связь – они покажут.

Она говорила это с такой уверенностью, будто предлагала просто сравнить два образца минералов под микроскопом. И в этой ее аналитической смелости была сила, перед которой отступала его вчерашняя тревога.

– А если наш друг кондитер? – не успел договорить Прохор. Он уже не вкладывал в вопрос страха, а лишь оценивал риски.

– Если он следит за часами, то приведем мы его туда или нет, ведь он все равно найдет туда дорогу. Лучше встретить его, когда мы будем готовы.

Прохор откинулся на спинку стула. Солнечный луч, упавший на стол, разбился о край кофейной чашки и крошечные грани аквамаринов, рассыпавшись десятком бликов. Все вчерашнее – бегство, тени, холодок страха – не исчезло. Оно кристаллизовалось. Превратилось в четкий, твердый план. С центром кристаллизации в виде трех голубых камней и Веры, которая смотрела на него не как на защитника или загадочного незнакомца, а как на партнера по лаборатории.

– Значит, план действий на сегодня полевые испытания магического компаса?

– Но сначала штрудель, – мягко парировала Вера.

Игра, начавшаяся в опере, перешла на новый уровень. Теперь у них были не только вопросы, но и инструмент для поиска ответов.

– А после испытаний, возможно, придется вернуться в начало. В Гродно, – подытожил Прохор.

– К месту, где ты приобрел часы? – уточнила Вера, ловя его мысль на лету.

– Да. Продавец, тот самый старик, говорил намеками. О «подземных течениях» Вены, о «камнях, что помнят». Возможно, он знал больше, чем продал. Я связался с местным историком, который специализируется на архивах аптек и гильдий. Если манускрипт Аурума существует, он может знать, где искать зацепки.

– Ты говоришь «придется» как о неизбежном зле, – заметила Вера, наблюдая за ним. Ее глаза блестели, но не детским азартом, а холодным интересом охотника за знаниями. – А для меня это звучит как единственно верный вектор. Найти кристалл, не изучив породу, в которой он вырос, нельзя. Гродно – это порода.

– Эта «порода» может быть опасной, – его голос стал тише и ровнее. – Там уже явно что-то знают об этих часах. Раз за мной вышли на след здесь, в Вене.

– Тем более. Лучше идти навстречу тайне, чем ждать, когда она настигнет тебя в темном переулке, – парировала она. – Разгадка – это не сокровище в сундуке. Это карта, сложенная из пазлов. Один пазл – у тебя в сейфе. Другой, возможно, в соборе. Третий – в Гродно. Я хочу увидеть целую картину. Как геолог хочет увидеть пласт, а не отдельный камень.

Прохор посмотрел на нее с новой, глубокой признательностью. Она не рвалась в бой за сенсацией. Она формулировала задачу. На их языке.

– Тогда решено, – кивнул он. – Но сначала – собор. А после… мы строим маршрут. Мне нужно подготовиться, изучить материалы, которые обещал прислать историк. И тебе кое-что потребуется.

Он достал телефон, пролистал галерею и нашел серию четких, детальных снимков циферблата часов Аурума.

– Знаки, – сказал он, передавая ей телефон. – Семь планетарных символов, но расположены не по канону. Солнце и Луна здесь – не светила, а… полюса. Как в твоем кристалле с трещиной. Если есть какая-то система, ключ к шифру – он в их порядке. А еще… – он сделал паузу. – Часы идут. Но не всегда. Иногда они просто останавливаются. На день, на неделю. Без причины. Будто ждут чего-то.

Вера увеличила изображение, вглядываясь в тонкую гравировку. Ее пальцы инстинктивно потянулись к шляпке, лежавшей на столе, как будто проверяя связь.

– Антикварщик что-нибудь говорил об этом? Остановках?

– Он сказал одну фразу, – Прохор отхлебнул остывший кофе. – «Алхимик Аурум искал не вечную жизнь. Он искал остановленное мгновение. Момент, который можно вынуть из потока, как алмаз из породы, и рассмотреть со всех сторон». Легенда, конечно. Но…

– Но легенды редко рождаются на пустом месте, – закончила за него Вера, поднимая взгляд. – Они рождаются на границе того, что люди видят, и того, чего не понимают. Манускрипт, если он есть, может быть инструкцией не к бессмертию, а к управлению этим «остановленным мгновением». К расшифровке того, что часы фиксируют, когда замолкают.

Они обменялись взглядами, в котором не было безрассудного предвкушения приключения. Было согласие исследователей, стоящих на пороге неизвестного. Уют кофейни с ее ароматом корицы и кофе теперь казался не отправной точкой, а последним островком привычного мира.

– Поездку нужно спланировать так, будто мы идем по минному полю, – четко сказала Вера, возвращая телефон. – Твой гид должен быть не просто знатоком, а проверенным человеком.

– Он проверен, – коротко кивнул Прохор. – И он тоже кое-чего боится в этой истории. Что само по себе – лучшая рекомендация. Когда я буду готов, я сообщу тебе. А пока работай со знаками. Посмотрим, что скажет твоя кристаллография звезд.

Он откинулся на спинку стула, и впервые за этот разговор в уголках его глаз обозначилась легкая, усталая усмешка.

– Знаешь, я всегда коллекционировал остановившееся время. А теперь, кажется, оно само решило со мной поиграть. И привело меня к единственному человеку, который говорит с ним на одном языке.

Вера улыбнулась в ответ, и ее рука снова легла на шляпку. Аквамарины, поймав солнечный зайчик из окна, вспыхнули тихим, утверждающим голубым светом.

– Мое «знание языка» может пригодиться. Я ведь не только минералы коллекционирую. В свое время серьезно увлекалась астрологией и символикой. Интуиция – дело хорошее, но система лучше. Вот, скажи, ты по гороскопу Телец?

Прохор удивленно приподнял бровь.

– С чего так решила? По тому, как я крошки со стола смахиваю?

– Отчасти, – она кивнула, и в ее глазах мелькнул тот самый аналитический блеск, который он видел, когда она говорила о камнях. – Телец – знак земли, материи. Он ценит порядок, качество, прочность. И ненавидит хаос. Как коллекционер, который расставляет экспонаты по полочкам. И как человек, который скупает время, чтобы его упорядочить.

Он задумался, слегка откинувшись на спинку стула. Ее наблюдение било точно в цель, и это было одновременно и лестно, и слегка тревожно.

– Возможно, ты права, – медленно сказал он. – Хотя я никогда не искал в звездах оправданий для своего характера.

– Это не оправдание, – поправила его Вера. – Это еще один шифр. Как знаки на циферблате. Твой знак – земля. А земля – это стихия кристаллов и… кладов. Мне кажется, не случайно ты охотишься именно за артефактами, а не, скажем, за впечатлениями, как я. Тебе нужны вещи, которые можно положить в карман. В прямом или переносном смысле.

– А ты? – спросил он, ловко перевернув вопрос. – Если я – земля, то кто ты? Вода? Воздух?

– О, это ты попробуй разгадай, – она лукаво улыбнулась, сделав глоток кофе. – Разложи по полочкам, как свои часы.

– Не берусь, – честно признался он. – Ты не раскладываешься на полочки. Ты как… горный хрусталь. Вроде бы ясная и прозрачная структура, но преломляешь свет так, что не поймешь, где блик, а где суть.

Вера рассмеялась, и этот звук был таким же легким и искренним, как и вчера в темных дворах.

– Знаешь, а я начинаю верить, что нашлось на свете занятие сложнее, чем расшифровка алхимика, – сказал Прохор, и его улыбка, наконец, стала по-настоящему теплой, без обычной сдержанной пленки. – Попытка разгадать тебя.

– Не спеши, – она положила ладонь на шляпку, и аквамарины, будто чувствуя ее прикосновение, мягко заблестели. – Сначала разберемся с одной тайной. Потом – со следующей. И, знаешь, я рада, что звезды – или что-то там еще – свели нас именно в этой точке. Не в музее, не в архиве. А здесь, за этим столом, с картой и неразгаданным циферблатом. Это лучшая отправная точка для приключения.

Они допили кофе, и тишина между ними была уже не неловкой, а насыщенной – общими планами, невысказанными вопросами и тихим пониманием, что баланс между осторожностью и азартом, который они только что обсуждали, теперь стал их общим девизом.