Второй шанс на любовь.

От автора:

Мы так часто бежим. Бежим от себя, от воспоминаний, от слишком узких улочек родного городка, которые помнят нас юными и уязвимыми. Мы мчимся к горизонту, где, как нам кажется, ждёт та самая «лучшая жизнь» – сияющая, взрослая, не обремененная грузом прошлого. Мы прячем старые фотографии на дно чемодана, меняем коды на телефонах, отрываем от сердца куски географии и верим, что шрамы затянутся новым, глянцевым опытом.

Но что, если лучшая жизнь – это не точка на карте, куда мы так стремимся? Что, если она – не в бесконечном беге вперед, а в тихом, мужественном возвращении назад? В том, чтобы остановиться. Сделать глубокий вдох, пахнущий не бетоном мегаполиса, а пылью с гравийной дороги и полынью. Развязать шнурки потрепанных кроссовок, которые носили нас так далеко, и босыми ногами ступить на ту самую землю, от которой мы когда-то оттолкнулись.

Возможно, нам пора вернуться домой. Не в ностальгическую сказку, а в реальное место с его трещинами и стоптанными тропинками. Вернуться не для того, чтобы сдаться, а чтобы наконец-то сразиться с теми призраками, что мы оставили здесь, и обрести ту силу, которую искали где угодно, кроме как в корнях своего сердца. Потому что иногда, чтобы вырасти ввысь, дереву нужно сначала крепче вцепиться в ту самую почву, из которой оно когда-то проросло.

Глава 1: Пора домой, неудачница!

Порог под её ногой был не просто деревянной планкой, а невидимой границей между мирами. Семь лет жизни вдали растворились в техасском мареве за спиной, и теперь Аманда стояла на тонкой грани – между женщиной, которой она стала, и девчонкой, которой когда-то была. Сердце билось с глухим, навязчивым стуком, будто пытаясь вспомнить ритм этого места.

Она сделала шаг внутрь, и привычная тишина дома встретила её не пустотой, а густым, знакомым гулом – тиканьем старинных часов в гостиной, едва уловимым потрескиванием балок, накаленных солнцем, запахом, который заставил её глаза предательски замигать. Это был не запах забвения, а аромат жизни: воска для полировки дерева, свежесваренного кофе и ванили – тот самый, что витал здесь всегда, ее личная, нерушимая атмосфера детства.

Но прежде чем она успела сделать второй шаг, тишина взорвалась.

– Малышка наша!

Из глубины дома, сокрушая всю натянутую торжественность момента, выплеснулась волна стремительной, тепловой энергии. Это была Нина. Её мать не шла – она летела, размахивая прихваткой, как боевым знаменем, и в её широко распахнутых глазах светились слезы, улыбка и безоговорочное принятие. Она не дала Аманде опомниться, втянула в объятия, плотные и пахнущие корицей и безграничной материнской силой.

– Думала, не дождусь! Смотри-ка на тебя, вся городская, – бормотала Нина, отстраняясь на секунду, чтобы пристально, будто жадно, рассмотреть дочь, и снова прижимая к себе. В этом объятии не было вопросов, не было упреков за семь лет молчания и редких звонков. Была только буря радости от самого факта «здесь и сейчас».

А через мгновение из-за угла появился Коул. Отец. Он стоял чуть поодаль, в своей неизменной клетчатой рубашке, опираясь о косяк, и наблюдал за сценой. Его молчание было не менее красноречивым, чем словоизвержение Нины. Глубокие морщины у глаз сложились в сетку, когда он наконец улыбнулся – медленно, сдержанно, по-ковбойски. В его взгляде читалось всё: и радость, и боль от разлуки, и тихая гордость, и бездонная усталость. Он кивнул ей, словно подтверждая негласный договор: «Ты дома. Всё в порядке».

– Ну что, стоишь как на паперти, – наконец произнёс он, и его низкий, хрипловатый от времени голос прозвучал как самый твёрдый фундамент в этом мире. – Чемодан-то давай сюда. Там Нина уже весь обед на стол переложила, пока тебя ждала. Боится, что в городе ты совсем забыла, как нормальная еда выглядит.

Дом, который секунду назад казался музеем её прошлого, вдруг сдвинулся с места, ожил, наполнился голосами, запахами и дыханием. Напряжение, с которым Аманда несла в себе этот порог, начало таять, уступая место странной смеси – щемящей нежности и острой, почти физической боли от того, как сильно она всё это любила. И как долго себя этого лишала.

Столовая встретила их тем же теплом и уютом, что и весь дом. Солнечный свет, уже мягкий к вечеру, струился сквозь кружевные занавески, играя на полированной поверхности стола, ломящегося от еды. Здесь был целый праздник, который Нина, видимо, готовила с самого утра: запеченная ветчина с ананасами, воздушное картофельное пюре, кукурузный хлеб, тарелка с маринованными огурчиками и ещё с десяток блюд, говоривших на языке безмолвной любви и заботы.

Коул, усадив Аманду на ее старое место спиной к окну, сам устроился во главе стола, и принялся методично накладывать ей на тарелку горы еды, как будто боялся, что за семь лет в Нью-Йорке она разучилась питаться.

– Ну, так рассказывай, – начал Коул, отрезая себе кусок ветчины. – Там, в этой вашей столице мира. Люди правда живут в коробках одна на другой, и на улице только желтые такси да пожарные лестницы?

Аманда с улыбкой покачала головой, подбирая слова, чтобы превратить хаос большого города в понятные для них картинки.

– Не только такси, пап. Еще метро, где можно за полчаса доехать из одного конца города в другой. И да, дома высокие, как утесы. Из моего окна был виден кусочек Центрального парка – как зеленое одеяло, раскинутое между небоскребами.

– А люди? – тут же вклинилась Нина, подливая ей в стакан домашнего лимонада. – Все такие нарядные и серьёзные, как в сериалах? Никто ни с кем не здоровается на улице?

– Здороваются, мам, но… по-другому. Улыбкой глаз или коротким кивком. Там у каждого своя орбита, – Аманда сделала в воздухе плавный жест, словно рисуя эти невидимые траектории. – Но это не значит, что они недобрые. Просто время – это валюта. Ты либо успеваешь, либо выбываешь.

Она рассказывала им про утренний кофе из крошечных стаканчиков на ходу, про шум, который сначала оглушает, а потом становится фоном, как шум океана. Про то, как в метро можно увидеть оперного певца в вечернем костюме или уличного музыканта, играющего на виолончели так, что у всех пассажиров замирают сердца. Она превращала свои будни – порой одинокие и напряженные – в серию анекдотов и забавных историй. Рассказала, как один раз запуталась в трех пересадочных станциях и случайно вышла в Гарлем, а вернулась в офис с новым, экзотическим видом браслета и историей на весь день.

– Так что, вся жизнь – беготня? – поинтересовался Коул, разглядывая её с прищуром, будто пытаясь найти на её лице следы этой вечной спешки.

– Не беготня, пап. А… движение, – ответила она, играя вилкой. – Как поток. Ты либо плывешь вместе со всеми, либо тебя сносит к берегу. Я научилась держаться на плаву. Иногда даже получала от этого кайф.

Они смеялись. Смеялись над ее историей про соседа-музыканта, который репетировал на саксофоне в три часа ночи. Смеялись над ее первым опытом поездки в такси, где она, по ее словам, «чуть не оставила все свои внутренности на повороте». Смеялась и Нина, и Коул, и сама Аманда – её смех звенел в столовой, смешиваясь с их родными, знакомыми до боли голосами.

Но за этим смехом, за этими яркими, словно открытки, историями, она прятала главное. Не рассказывала про ночи, проведенные за работой в полутемном офисе, когда мир за окном затихал, а она чувствовала себя одинокой песчинкой в огромном, холодном мегаполисе. Не говорила о предательстве, которое привело её сюда, о чувстве, что построенный ею карточный домик рассыпался от одного неверного слова. Она отдавала им только светлую, глянцевую версию своей жизни – ту, которую, как ей казалось, они хотели услышать. Ту, которая доказывала, что ее побег не был напрасным.

И в этом веселом разговоре, под звук их смеха и звон вилок, она ловила на себе взгляд отца. Его глаза, мудрые и спокойные, будто видели не только то, что она говорит, но и тени, что скользят за её словами. Он не давил, не спрашивал в лоб. Он просто слушал, изредка кивая, и в его молчаливом принятии было больше понимания, чем в любой попытке докопаться до правды.

А за окном садилось техасское солнце, окрашивая комнату в медовые тона, и в этой тёплой, пахнущей пирогом и любовью столовой, Аманда впервые за долгие семь лет позволила себе на минуту расслабить плечи. Она была дома. И пока что этого было достаточно.

Теплый вечерний воздух был густым, как сироп, и пах пылью, полынью и чьим-то далеким мангалом. Аманда вышла на крыльцо, оставив за спиной светлый квадрат двери и переливчатые голоса родителей, доносившиеся с кухни. Ей нужно было пространство, чтобы перевести дух, чтобы это море знакомых чувств и запахов перестало слегка кружить голову.

Она пошла вниз по знакомой улице, где каждый треск гравия под ногами отзывался эхом в памяти. Вот старый почтовый ящик миссис Хендерсон, покосившийся, но всё такой же синий. Вот тот самый клён, у которого она упала с велосипеда и разбила коленку в кровь. Вот тротуарная плитка с ее детским именем, нацарапанным когда-то палкой на еще не застывшем цементе – «АМАНДА», кривыми буквами, которые теперь почти стерлись. Каждый шаг был путешествием не в пространстве, а во времени.

Она так погрузилась в этот поток воспоминаний, что не заметила, как свернула за угол старого гаража на Мейн-стрит. И столкнулась.

Столкновение было мягким, но неожиданным – она влетела во что-то твердое и теплое, утратив равновесие. Её сумка соскользнула с плеча и с глухим стуком упала на землю, рассыпав по пыльной земле мелочь из кошелька, ключи и пару карамелек.

– Ой, простите! Я… – Она подняла взгляд, и слова застряли в горле.

Перед ней стоял мужчина. Невысокого роста, но с такой осанкой, что казался выше – широкие плечи, от которых ткань простой серой футболки натягивалась, загорелые руки, привыкшие к работе. Лет тридцати пяти, не больше. Его лицо было не классически красивым, а интересным: резкие скулы, тень щетины, и глаза. Глаза цвета темного техасского неба перед грозой – серо-голубые, с прищуром от привычки вглядываться в даль под палящим солнцем. В них промелькнула искорка удивления, а затем – теплое, чуть замедленное понимание.

– Не извиняйтесь, это я не глядел куда поворачиваю, – сказал он. Голос у него был низкий, с легкой, приятной хрипотцой, как у человека, который много говорит на открытом воздухе. – Я так понимаю, вы… новенькая в Стелл-Крик?»

Он уже наклонился, чтобы помочь собрать её вещи. Его движения были не суетливыми, а уверенными и экономичными. Он поднял ключи, аккуратно сложил монетки ей в ладонь, его пальцы на миг коснулись ее кожи – шершавые, рабочие, но прикосновение было на удивление бережным.

– Не совсем новенькая, – наконец нашла голос Аманда, чувствуя, как жар поднимается к щекам. – Я… я здесь выросла. Просто… давно не была.

Мужчина выпрямился, держа в руке одну из её карамелек. Он посмотрел на неё пристальнее, и в его взгляде что-то изменилось, заблестело любопытством, смешанным с узнаванием, которого еще не было.

– Аманда? Аманда Рид? – спросил он, и в его голосе прозвучало нечто большее, чем просто вежливый вопрос. Будто он не просто вспомнил имя, а достал его из какого-то дальнего, но важного ящика памяти.

Она кивнула, не в силах вспомнить его. В её воспоминаниях о Стелл-Крик не было этого лица, этого пронизывающего, спокойного взгляда.

– Я Джексон, – сказал он, как будто это объясняло всё. И, видя ее растерянность, уголки его глаз смягчились легкой улыбкой. – Джексон Торн. Мы… наши ранчо по соседству. Только я тогда ещё не на своём ранчо работал, а помогал отцу. Вы с сестрой моей, Лиззи, в одном классе были.

И тут память ударила, как вспышка. Лиззи Торн. Длинная коса, веснушки. И её старший брат, нескладный подросток, который всегда был где-то на заднем плане, на лошади или с инструментом в руках. Тот самый Джексон, который однажды помог ей починить цепь на велосипеде у старой мельницы.

– Джексон, – повторила она, и имя обрело плоть и звук. – Да, конечно. Извините, я… не узнала.

– Да ладно, – он махнул рукой, словно отмахиваясь от формальностей. Его улыбка стала шире, открытой и по-настоящему дружелюбной. – Выросла я. Или вырос, кому как. – Он протянул ей карамельку, которую всё ещё держал. – Добро пожаловать домой, Аманда Рид.

Они стояли посреди тихой улицы, в багровых лучах заката, и мир Стелл-Крик, который секунду назад был лишь музеем её прошлого, вдруг сделал крошечный, но неотвратимый поворот. В нём появилось новое лицо. Новые, очень взрослые и очень внимательные глаза. И странное, щемящее чувство, что это случайное столкновение было не просто несчастным случаем, а первой строчкой в какой-то новой, ещё не написанной главе.

Она взяла карамельку, и их пальцы снова едва коснулись. От этого мимолетного прикосновения по коже пробежал легкий, почти электрический разряд. «Джексон», – поправила она себя мысленно. Имя, твердое и звучное, как удар копыта о камень. Лиззи Торн, ее бывшая одноклассница, всегда с гордостью говорила о своем старшем брате, который «управляет всем ранчо, пока папа в отъезде». В ее воспоминаниях он был тенью на горизонте – высоким парнем в пыльном стетсоне, чье лицо всегда было скрыто полями шляпы.

– Спасибо, Джексон, – сказала Аманда, разворачивая конфету, чтобы чем-то занять руки. Сахарный вкус карамели, знакомый с детства, смешался с новизной момента.

Джексон наблюдал за ней, его взгляд был спокоен и изучающ, будто он читал не только ее лицо, но и легкую дрожь в пальцах.

– Не за что. – Он кивнул в сторону, за ее спину, где между домами угадывался просвет к открытому пространству. – Возвращаешься в город, а он кажется тебе игрушечным. Душным. Знаю это чувство.

Его слова попали точно в цель. Она кивнула, не в силах отрицать.

– Я вот обычно в это время иду к озеру, – продолжал он, как бы размышляя вслух. Его голос звучал непринужденно, без давления, лишь как предложение факта. – Оно в получасе ходьбы за старым школьным полем. Вода к вечеру еще теплая, а воздух… там он другой. Свободный. Не городской.

Он сделал небольшую паузу, его серо-голубые глаза снова встретились с ее взглядом. В них не было навязчивости, лишь открытая, тихая уверенность человека, который привык предлагать, а не уговаривать.

– Если хочешь прогуляться, вспомнить окрестности… Могу показать дорогу. Или просто проводить, если ты сама захочешь пойти. Каждый вечер, примерно в это время, я там.

Это было не приглашение на свидание. Это было что-то более простое и в то же время более глубокое – предложение разделить тихий ритуал, место, где он, очевидно, находил свой покой. Он не ждал мгновенного ответа, не настаивал. Он просто поделился частью своего мира, оставив дверь приоткрытой.

Аманда посмотрела на багровеющее небо, на длинные тени, которые тянулись от домов. Внутри, в доме, ждало тепло и уют, но и вопросы, и воспоминания, которые начинали давить. А тут был ветер, открытое пространство и этот человек с глазами цвета предгрозового неба, который помнил ее девочкой с велосипедной цепью.

– Озеро… – повторила она задумчиво. – Да, я его помню. Там были пикники.

Она встретила его взгляд и увидела в нем одобрительную искру.

– Прогулка… звучит заманчиво. Прямо сейчас, наверное, нет, но… – Она сделала легкую паузу, ощущая, как внутри что-то сдвигается, соглашаясь на что-то новое. – Возможно, завтра. Если вы не против компании.

Уголки его губ дрогнули в едва уловимой, но от этого еще более настоящей улыбке.

– Я всегда хожу один. Но для старого соседа можно сделать исключение. – Он слегка коснулся пальцами полей своей воображаемой шляпы – жест настолько естественный и ковбойский, что он, должно быть, делал это тысячу раз. – Буду там. А сейчас, пожалуй, пойду. Пока свет окончательно не спустился за холмы.

Он кивнул ей на прощание, развернулся и пошел своей неторопливой, уверенной походкой туда, где улица Стелл-Крик упиралась в бескрайние просторы. Аманда смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в вечерних сумерках. В руке она все еще сжимала липкую карамельку, а в груди поселилось новое, странное ожидание. Оно было тихим, как шелест травы, но настойчивым, как далекий зов дороги. Завтра вечером. Озеро. И Джексон Торн.

Тени уже совсем сгустились, когда Аманда вернулась в дом. Он светился изнутри, как уютный фонарь, но теперь это тепло казалось ей не только защитным, но и слегка давящим. Она обошла дом сбоку, прошла через скрипучую калитку на задний двор.

Здесь пахло иначе – мокрой после полива землей, мятой, которую она нечаянно раздавила под ногой, и далеким дымком. Во мраке угадывались очертания старого гамака, качели, на которых она качалась до головокружения, и мамины грядки с помидорами. Она присела на ступеньки крыльца, обхватив колени, и попыталась вдохнуть эту ночную тишину, чтобы унять странное волнение, оставшееся после встречи с Джексоном.

– Аманда?

Голос матери окликнул её мягко из распахнутой двери кухни. За её спиной, в золотистом свете лампы, стоял Коул. Они оба смотрели на неё не с осуждением, а с тихой, выжидающей нежностью, которая была страшнее любых упреков.

– Заходи, дочка, – сказал отец. – Чайник только вскипел.

Она вошла. Кухня, сердце дома, была наполнена привычным уютом. Они уселись за массивный деревянный стол, и Нина разлила по кружкам мятный чай. Несколько минут длилось молчание, нарушаемое только тиканьем часов. Коул перебирал свою кружку большими, грубоватыми пальцами.

Нина наконец положила ладонь поверх руки дочери. Её прикосновение было тёплым и чуть шершавым.

– Мы так рады, что ты дома, солнышко. Ты и представить не можешь, – начала она, и голос ее дрогнул. – Но… мы все эти годы не понимали. И, наверное, боялись спросить. Что тогда случилось? Почему ты… так резко всё бросила и уехала?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и неотвратимый. Аманда почувствовала, как подкатывает ком к горлу. Она семь лет строила стены, чтобы его не слышать.

Коул присоединился, его голос был тише обычного, будто он боялся спугнуть правду.

– Ты была нашей радостью, Аманда. У тебя тут всё было – друзья, школа, планы… А потом будто щелчок. И ты – тень. А потом и вовсе упаковала чемоданы. Мы думали… может, мы что-то упустили? Сделали не так?

Они смотрели на неё – не как судьи, а как два человека, потерявшие нить самой важной в их жизни истории. И эта их растерянность, это искреннее недоумение ранили сильнее, чем гнев.

Аманда опустила взгляд на пар в своей кружке. Все отговорки, все глянцевые истории про «поиск себя» и «лучшую жизнь», которые она готовила, рассыпались в прах.

– Вы… вы всё делали правильно, – выдохнула она, и первый камень стены внутри дрогнул. – Это был не вы. Это была… я.

Она закрыла глаза, и перед ней, как вчера, встал тот вечер семь лет назад. Не яркий и драматичный, а тихий и убийственный в своей обыденности.

– Помните тот выпускной бал? Я готовилась к нему месяц. Наряд, причёска… Я ждала, что пригласит… Нейт Карсон.

Нина кивнула, вспоминая: «

– Миловидный такой мальчик, из семьи фермеров с севера.

– Да. Он и пригласил. И весь вечер был… как во сне. А потом, после бала, мы поехали с компанией к озеру. И я… я услышала, как он рассказывает своим друзьям. – Голос Аманды сорвался, превратившись в шепот. – Рассказывает, как поспорил с ними, что приводит на бал «эту тихоню-всезнайку с Мейн-стрит», и как им теперь все должны по пять долларов. Что я была «галочкой в списке». И они смеялись.

На кухне стало тихо-тихо. Даже часы, казалось, замерли.

– Всё, что я чувствовала – всю эту надежду, эту веру, что я… что я особенная, что меня можно выбрать… всё это рассыпалось в одну секунду. Мне казалось, что весь город об этом знает. Что все надо мной смеются. А самое страшное… мне стало казаться, что если здесь, где меня все знают, я всего лишь «галочка», то что же будет там, в большом мире? Я решила, что должна уехать туда, где никто не знает, кто я. И стать… кем-то другим. Кем-то, над кем нельзя смеяться.

Она закончила и не смогла поднять на них глаза. Боялась увидеть жалость. Но вместо этого увидела глубокую, тихую печаль в глазах отца и слезы, которые, наконец, скатились по щекам матери.

– О, малышка моя… – прошептала Нина, сжимая её руку так крепко, как будто хотела передать всю свою силу через это прикосновение. – И ты никому не сказала. Пронесла это в себе все эти годы.

Коул медленно покачал головой. В его взгляде была не просто боль, а какая-то суровая ясность.

– Мы бы с Нейтом тогда поговорили, – сказал он просто, и в его голосе прозвучала вся несокрушимая правда человека, который защищает своё. – И не на словах.

Этот простой, почти первобытный ответ заставил что-то внутри Аманды надломиться. Она семь лет бежала от боли, думая, что спасается сама. А всё, что ей было нужно – это просто сказать “мама, папа, мне больно”. И они были бы там. Как были всегда.

– Я… я думала, что должна сама всё исправить. Стать сильной, успешной. Чтобы доказать… всем. И себе.

– А доказала?» – мягко спросил Коул.

Аманда посмотрела на свои руки, которые так усердно строили карьеру в блестящем, холодном Нью-Йорке. И покачала головой.

– Нет. Я только убедилась, что от себя не убежишь.

В этот раз молчание за столом было другим. Оно не давило, а обнимало. В нём не было невысказанных упреков, а было горькое, но очищающее понимание. Стена, которую она строила семь лет, наконец рухнула, открывая за собой не пустоту, а прочный, незыблемый фундамент родительской любви, который ждал её всё это время. Просто чтобы она вернулась и облокотилась.

Коул тяжело вздохнул, и этот вздох, казалось, вынес из комнаты последние остатки непонимания, накопившегося годами. Он обхватил свою кружку обеими руками, словно ища в её тепле опору, и кивнул – не Аманде, а скорее самому себе, как будто ставя точку в долгом внутреннем споре.

– Спасибо, что сказала, дочка, – проговорил он, и его низкий голос был густым от сдерживаемых эмоций. – Хоть и спустя семь лет. Легче от этого не стало, но… теперь хоть ясно. Теперь мы знаем, с чем имели дело.

Его слова были простыми, как всё, что он делал, но в них была целая вселенная облегчения. Они не простили ей её молчание – они просто приняли его как факт, и теперь могли наконец двигаться дальше.

Нина, не в силах сдержать поток чувств, встала, обошла стол и притянула Аманду к себе. Это было не то стремительное объятие с порога, а что-то более глубокое и умиротворяющее. Она качала её на руках, как когда-то качала маленькую, и губы её прикасались к виску дочери.

– Спасибо, солнышко моё, – шептала она, и её слёзы капали Аманде на плечо, оставляя тёплые пятна на футболке. – Держать такую боль в себе… Мне так жаль, что ты была с ней одна.

Они сидели так, сплетенные воедино, пока тяжелый ком в горле у Аманды постепенно не начал рассасываться, уступая место странной, хрупкой лёгкости. Казалось, комната наполнилась воздухом, которого ей не хватало все эти годы.

Когда они наконец разъединились, Нина, вытирая щеки, попыталась вернуть в голос привычную, бытовую нотку, словно пытаясь навести мост к нормальной жизни.

– Кстати, я… я позвонила сегодня Рози Каллен, помнишь, мою подругу? Она всё ещё заведует библиотекой. Так вот, я сказала, что ты приехала. Она так обрадовалась! – Нина посмотрела на Аманду с осторожной надеждой. – Я… я дала ей твой номер. Надеюсь, ты не против. Она сказала, что обязательно позвонит, что ей есть что тебе передать от… ну, от общих знакомых.

Аманда кивнула, чувствуя себя слишком опустошенной, чтобы протестовать или задавать вопросы. Рози Каллен… Ещё один фрагмент прошлого, тихо всплывающий на поверхность. «От общих знакомых». Эти слова мягко эхом отозвались где-то на задворках сознания, но сейчас у неё не было сил копаться в этом глубже.

– Ничего, мам, – тихо сказала она. – Всё в порядке.

Она поднялась со стула. Ноги были ватными, а веки невероятно тяжёлыми. Эмоциональная буря вымотала её сильнее, чем долгий перелёт.

– Я… я, пожалуй, пойду отдохну. Спасибо вам. За… за всё.

Коул снова кивнул, его взгляд был полон тихого одобрения.

– Иди, дочка. Спи спокойно. Ты дома.

Нина потянулась, чтобы поправить прядь волос на её лбу, материнский жест, вечный и успокаивающий.

– Сладких снов, родная. Если что – мы здесь.

Аманда вышла из кухни, оставив за спиной тёплый свет и тихий шепот родителей, которые, наверное, ещё долго будут сидеть за столом, обсуждая услышанное. Она поднялась по знакомой лестнице, каждый скрипучий звук которой был частью ее личной симфонии детства.

Ее комната ждала её. Нина, конечно, прибралась – простыни были свежими, пахли солнцем и травой, пыли нигде не было видно. Но всё остальное осталось нетронутым: постеры с музыкантами на стенах, полка с потрепанными подростковыми романами, старый плюшевый мишка, сидящий на подоконнике. Она включила маленький ночник, и комната погрузилась в мягкие тени.