Второй шанс на любовь.

Коул не вытаскивал его полностью. Он лишь слегка приподнял уголок. Этого было достаточно. В свете, пробивающимся сквозь щели в кровле, он прочел знакомые, вызубренные строки:

«ДОГОВОР БЕЗВОЗМЕЗДНОЙ ПЕРЕДАЧИ АКЦИЙ

Компания: «Рид Энтерпрайзис» (основатель и единственный акционер: Коултон Джеймс Рид)

Передающая сторона: Коултон Джеймс Рид

Принимающая сторона: Аманда Рид

Условие передачи: По достижении получателем возраста 25 (двадцати пяти) лет…»

Дальше он не смотрел. Он и так знал каждый пункт, каждый юридический оборот, который оплачивал годами назад лучшему адвокату в Остине. Он знал процент акций (семьдесят пять. Контрольный пакет. Чтобы никто и никогда не мог оспорить её право), знал дату вступления в силу (ровно через месяц после её дня рождения, который будет через несколько месяцев). Это был не просто подарок. Это был щит. Фундамент. Его молчаливое, железное обещание дочери: что бы ни случилось в её жизни, у неё всегда будет этот тыл. Эта земля, это дело его жизни, пусть и не такое грандиозное, как ранчо Бейкеров, но своё, выстраданное, прочное.

Он глубоко, неслышно вздохнул. Его взгляд смягчился, в уголках глаз собрались морщинки от внутренней, сокровенной улыбки. Он бережно опустил бумагу, разгладил её край ладонью и закрыл папку. Застёжка щелкнула с тихим, но чётким звуком, похожим на поставленную точку.

– Коултон? Ты там застрял? – снизу донесся голос Нины, обеспокоенный его долгим отсутствием.

Коул быстро, но без суеты, встал и заправил папку на её прежнее, тайное место, аккуратно задвинув её коробкой с фотографиями так, чтобы та служила ей дополнительным прикрытием.

– Всё в порядке! – крикнул он вниз, и его голос прозвучал ровно, чуть хрипловато от пыли. – Пыль тут… целые залежи. Решил протереть, пока лестница стоит.

Он спустился вниз, отряхивая руки от невидимой пыли. Нина смотрела на него с лёгким подозрением, но в его спокойном, обыденном выражении лица не было ничего, что могло бы её насторожить.

– Ну и ладно, – сказала она, возвращаясь к пирогу. – Иди мой руки. Скоро наши девочки вернутся.

Коул кивнул и направился в ванную. Закрыв дверь, он посмотрел на своё отражение в зеркале – на лицо человека, который только что проверил самый важный, самый тайный план по обеспечению будущего своего ребёнка. В его глазах, обычно таких ясных и прямых, на мгновение мелькнула тень глубокого волнения и неизбывной отцовской тревоги. Но он смыл её вместе с пылью холодной водой, вытер лицо полотенцем и вышел к жене, к дому, к ожиданию дочери. Его секрет был в безопасности. Его подарок ждал своего часа.

***

Они лежали на старом, потрепанном шерстяном одеяле, раскинутом на краю поля, что граничило с ранчо Торнов. Сентябрьское солнце уже потеряло летний зной, но ещё щедро дарило тепло, которое впитывала земля, пахнувшая сухой полынью, нагретой травой и далёкой пылью. Небо было бездонным, синим-синим, как будто его специально вымыли к этому дню, и по нему плыли редкие, ленивые облака.

Аманда лежала на спине, закинув руки под голову, и просто дышала. Это была не просто тишина – это была полнота. После бурь, слёз, признаний и скандалов последних недель, эта тишина казалась драгоценным даром. Рядом, в сантиметре от её плеча, лежал Джексон. Он тоже молчал, его взгляд был устремлён ввысь.

Именно он первым заметил их. Сначала это была просто точка в синеве, потом вторая. Два голубя. Не городских, наглых сизарей, а диких, скорее всего, клинтухов – с тёмными крыльями и нежным, сизым отливом на груди. Они не просто летели. Они танцевали.

Один делал широкий, плавный круг, а второй следовал за ним, но не точно по траектории, а чуть смещаясь, создавая в воздухе невидимый, сложный узор. Они сближались почти до касания крыльев, потом снова расходились, чтобы через мгновение сойтись снова, описывая в небе бесконечную, идеальную петлю.

– Смотри, – тихо сказал Джексон, и его голос, низкий и спокойный, не нарушил этот танец, а стал его частью.

Аманда повернула голову и тоже замерла, наблюдая. Это было гипнотически красиво. В этом танце не было ни спешки, ни агрессии. Была только чистая, воздушная гармония.

– Красиво, – прошептала она.

Джексон помолчал ещё немного, следил за птицами, пока они, сделав последний, совместный вираж, не скрылись за кроной далёкого одинокого дуба.

– Это как… – начал он, подбирая слова с той своей, неторопливой обстоятельностью. – …как два вопроса, которые уже знают ответы друг друга. Они не ищут путь. Они его уже нашли. И просто… напоминают об этом друг другу. Каждым своим кругом.

Он произнёс это просто, без пафоса, как констатацию факта о погоде. Но в этих словах была такая глубина и точность, что у Аманды сердце сделало тихий, но отчетливый переворот. Она не ответила. Вместо этого она повернулась на бок, опершись на локоть, чтобы видеть его лицо.

Джексон продолжал смотреть в небо, туда, где исчезли голуби. Его профиль на фоне бескрайней синевы казался высеченным из камня – твердый подбородок, прямая линия носа, губы, сжатые в привычную серьёзную линию. Солнечный свет выхватывал мельчайшие морщинки у глаз – не от возраста, а от привычки щуриться, глядя на дальние горизонты под палящим солнцем. Она рассматривала его. Не как объект восхищения, а как целый мир. Этот человек, который говорил с землей и деревьями на их языке, который носил в себе молчаливую боль потери семьи и тяжелую ответственность за свое ранчо, который мог одним взглядом остановить разъяренного быка и нежнейшим прикосновением стереть её слёзы.

Она видела его силу – не ту, что кричит о себе, а ту, что молча несет груз. Видела его усталость, притаившуюся в уголках глаз. Видела ту самую, редкую мягкость, которую он показывал только ей, и которая от этого становилась ещё более ценной. Он не был идеальным. Он был настоящим. И в этой настоящести было больше красоты, чем в любом глянце.

Джексон, почувствовав её пристальный взгляд, медленно повернул голову. Их глаза встретились. Сначала в его взгляде была лишь лёгкая вопросительность. Потом она сменилась вниманием. Он смотрел на неё так, будто тоже изучал, читал по её лицу что-то очень важное. Серьёзность не покидала его черт, но в глубине серо-голубых радужек зажглась тихая, теплая искра.

Он тоже повернулся на бок, зеркально её позе, сократив и без того крошечное расстояние между ними. Теперь их лица были так близко, что она видела каждый ресничный луч на его глазах, мельчайшие трещинки на его чуть обветренных губах.

Несколько секунд они просто молча смотрели друг на друга. В этом взгляде не было игры, не было флирта. Был тихий, сосредоточенный диалог, который не требовал слов. Аманда видела, как его взгляд скользнул по её бровям, по линии носа, задержался на губах, а потом снова поднялся к её глазам. И тогда он заговорил. Его голос был ещё тише, почти шёпотом, будто он боялся спугнуть хрупкость момента.

– У тебя… очень красивые глаза, – сказал он. И это не была заученная комплементарная фраза. В этих словах было столько искреннего, почти удивленного открытия, что Аманда почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. – Когда ты смотришь… в них всё видно. И грусть, и ум, и эту… твою упрямую решимость. И сейчас… сейчас в них такое спокойствие. Как на этом поле после заката.

Пока он говорил, его рука медленно поднялась. Большой, шершавый палец с тонкими белыми шрамами от работы нежно, с почти невесомым прикосновением, провёл по её брови, смахнув прядь волос, упавшую на лоб. Потом его пальцы опустились ниже, скользнули по скуле, едва касаясь кожи, но оставляя за собой след из огня. Он провёл по линии её челюсти, и его прикосновение было таким бережным, будто он боялся повредить хрупкий фарфор.

Аманда замерла, не в силах пошевелиться, захваченная этим моментом, этой невероятной концентрацией внимания, которую он на неё направил. Весь мир сузился до этого клочка поля, до тепла одеяла под ней, до его пальцев на её лице и до его глаз, в которых теперь пылало что-то большее, чем просто внимание.

Его взгляд задержался на её губах. Он медленно наклонился. Аманда закрыла глаза.

Их губы встретились. Это был не стремительный, страстный поцелуй, а продолжение того неспешного, полного смысла молчания. Его губы были теплыми, чуть суховатыми, но невероятно мягкими. Он не давил, не торопил. Он просто прикоснулся, как бы утверждая право на это прикосновение, давая ей почувствовать его вкус, его дыхание. Это был поцелуй-знакомство, поцелуй-вопрос и поцелуй-ответ одновременно.

Аманда ответила ему, слегка приоткрыв губы, позволив поцелую углубиться. Её рука сама потянулась к его щеке, и она почувствовала под пальцами жесткую щетину и тёплую кожу. В этом поцелуе не было той безумной, головокружительной страсти, что могла бы снести с ног. В нём была растущая, теплая волна нежности, которая начиналась где-то глубоко в груди и разливалась по всему телу, согревая изнутри. Это было чувство не падения, а приземления. Ощущение, что после долгого, трудного пути она наконец-то нашла точку, где можно остановиться, выдохнуть и просто быть.

Когда они наконец разъединились, их лбы соприкоснулись. Они дышали одним воздухом, их дыхание смешалось. Джексон не отстранился. Его рука теперь лежала у неё на шее, большой палец всё так же нежно водил по её коже.

– Вот видишь, – прошептал он, и в его голосе звучала легкая, счастливая усталость. – Иногда слова не нужны. Иногда два вопроса… просто находят свои ответы.

Аманда не сказала ничего. Она просто прижалась к нему, зарывшись лицом в его твёрдое, надёжное плечо, и закрыла глаза, слушая, как бьётся его сердце – ровно, сильно, как далёкий, спокойный барабанный бой, отмеряющий ритм этого нового, только что начавшегося времени – времени их тихого, прочного «мы». Над ними по-прежнему было бескрайнее техасское небо, а где-то далеко, может быть, снова кружили в своём вечном танце два голубя, напоминая о том, что самые важные пути уже проложены, и нужно лишь довериться полёту.

Тишина после поцелуя была густой и сладкой, как тёплый мёд. Они лежали, сплетенные в немом объятии, пока дыхание не выровнялось, а сердцебиение не перестало отдаваться громким стуком в висках. Аманда всё ещё чувствовала на своих губах призрачное тепло его прикосновения, а внутри бушевала странная смесь невероятного счастья и старого, глупого страха, который никак не хотел уходить.

Она лежала, прижавшись щекой к его груди, слушая его ровное дыхание, и вопрос, который копился в ней, наконец вырвался наружу, тихий и уязвимый:

– Джексон… а что для тебя… любовь? – спросила она, не поднимая головы. – Не в общем. А для тебя. Тот, кто спрашивал меня об этом у реки… что он сам думает?

Он не ответил сразу. Его пальцы, игравшие с её волосами, на мгновение замерли. Потом он глубоко вздохнул, и его грудь под её щекой плавно поднялась и опустилась.

– Любовь… – начал он медленно, подбирая слова, как всегда. – Для меня… это не фейерверк. Я уже говорил. Фейерверк – это для молодых и глупых, у кого много пороха, но мало земли под ногами. – Он помолчал. – Для меня любовь – это как вот это ранчо. Ты знаешь, что такое выращивать что-то? Дерево, скот, урожай? Это не романтика. Это – каждый день. Даже когда устал. Даже когда нет сил. Даже когда засуха или мороз. Ты встаешь и делаешь то, что нужно. Потому что это – твоё. Ты вложил в это частицу себя, и теперь это часть тебя. И ты защищаешь это. Не потому что должен, а потому что не можешь иначе. Потому что без этого ты – не ты.

Он снова замолчал, давая ей осмыслить его слова.

– Любовь – это решение. Не то, что сваливается с неба. А решение – видеть человека. Не его образ, не то, что он о себе говорит или что ты о нём придумал. А видеть его целиком. Со всеми его трещинами, «сучками», как ты говорила. Со всей его историей, даже той, что болит. И решить: «Да. С этим я буду. В дождь, в засуху, в ясный день». И потом… просто быть. Не пытаться переделать. А быть рядом. Держать, когда страшно. Молчать, когда нужно. Говорить, когда важно. И знать, что это – навсегда. Потому что всё, что имеет ценность, строится навсегда. Или не строится вовсе.

Его слова, простые и тяжёлые, как глыбы, ложились в её сознание, заполняя пустоты, в которых так долго жили сомнения. Но старый страх был коварен. Он подкрался с другой стороны, надев маску логики.

Аманда поднялась на локоть, чтобы видеть его лицо. В её глазах теперь плескалась не только нежность, но и откровенная, детская боязнь.

– А если… – начала она, и голос её дрогнул, – …если это ошибка? Если нам только кажется? Если… если это не любовь, а просто… желание не быть одинокими? Или… повторение сценария? Я так боялась… боюсь, что снова ничего не пойму. Что опять придумаю себе сказку, а окажется… что я снова просто «галочка» в чьём-то списке. Или, что хуже… что я сама кого-то использую, не осознавая этого.

Она выпалила это быстро, сбивчиво, и её глаза наполнились слезами. Это был её самый глубокий, самый постыдный страх – не быть обманутой, а самой ошибиться. Не увидеть правды в собственных чувствах.

Джексон смотрел на неё, и его лицо не выражало ни разочарования, ни досады. Было лишь серьёзное, сосредоточенное понимание. Он медленно сел, заставив и её подняться. Потом взял её руки в свои – большие, тёплые ладони полностью охватили её холодные пальцы.

– Слушай меня, Аманда, – сказал он, и в его голосе не было и тени сомнения. – То, что было с Нейтом… это не было любовью. Это была иллюзия. С твоей стороны – вера в хорошее. С его – игра. В ней не было ни глубины, ни уважения, ни решения. Это был фейерверк, который ослепил тебя на миг и оставил ожог.

Он сжал её руки сильнее, передавая через прикосновение свою уверенность.

– А то, что между нами… это не фейерверк. Это – посев. Ты сама сказала, что боишься. Ты спрашиваешь. Ты сомневаешься. Ты не прыгаешь с закрытыми глазами. Это уже другое. Это уже начало разговора с землёй, а не с небом. – Он сделал паузу, заглядывая ей прямо в душу. – Я не Нейт. Я не умею говорить красивые слова просто так. Каждое моё слово имеет вес. И когда я говорю, что вижу тебя… я вижу тебя. Не ту, что убежала семь лет назад. Не ту, что вернулась с чемоданом разочарований. А ту, что сидит передо мной сейчас. Сильную, умную, ранимую, упрямую женщину, которая боится, но всё равно идёт вперёд. И я выбрал её. Не «галочку». Не «использовать». А её. Со всеми её страхами. И я готов доказать это. Не словами. Временем. Каждым днём. Чтобы ты сама перестала бояться.

Его речь, такая прямая и честная, растаяла часть её страхов, но не все. Она качала головой, слёзы катились по щекам.

– Но как ты можешь быть так уверен? Как я могу быть уверена? Я так хочу верить… но так боюсь.

Джексон вздохнул. Он понял, что слова здесь бессильны. Или не все слова. Он отпустил её руки. В его глазах что-то решилось.

– Хочешь доказательство? – спросил он тихо. – Не словесное. Настоящее.

Аманда смотрела на него, не понимая. И тогда он встал. Быстро, легко для своего крепкого телосложения. Потом наклонился, обхватил её за талию и, прежде чем она успела вскрикнуть или испугаться, поднял её на руки.

– Джексон! Что ты… – она схватилась за его плечи, но её протест был слабым.

Он не ответил. Он просто начал кружить её. Не как в бальном зале, плавно и чётко. А по-другому. Широко, свободно, с той самой силой, которая сквозила в его каждом движении, когда он работал на земле. Он закружил её посреди бескрайнего поля, под открытым небом. Ветер, поднятый их движением, заиграл в её волосах и платье. Мир вокруг превратился в калейдоскоп синего неба, золотой травы и его лица, то приближающегося, то удаляющегося.

В этом вращении не было головокружительной опасности, как в их первом танце. Была мощь. Неукротимая, животворящая мощь жизни, земли, настоящего чувства. Он кружил её, и с каждым витком её страх, её сомнения, её прошлое, казалось, отрывались от нее и улетали в это синее небо, растворяясь в нём. Он кружил её, пока она не засмеялась сквозь слёзы – смех облегчения, смех счастья, смех чистого, животного восторга от этого проявления его силы и его желания её защитить, унести от всего плохого.

Когда он наконец остановился, они оба тяжело дышали. Он не отпускал её, держа высоко в своих руках, так что их лица были на одном уровне. Её глаза сияли, щеки горели румянцем.

– Вот видишь, – сказал он, и его голос был хриплым от напряжения, но в нем звенела победа. – Я не дам тебе упасть. Ни в прямом смысле, ни в переносном. Я буду держать тебя. Всегда. Даже если тебе будет страшно. Даже если ты захочешь убежать. Я буду здесь. Как эта земля. Она никуда не денется. И я – тоже.

И тогда, пока её голова ещё кружилась от этого безумного, прекрасного полёта, он поцеловал её. На этот раз поцелуй был другим. Он не был нежным обещанием. Он был утверждением. Требовательным, страстным, полным той самой силы, что только что кружила её. В нём была вся его решимость, всё его «навсегда», весь его ответ на её страх. Он целовал её так, словно хотел передать через это прикосновение свою неуязвимость, свою веру, свою любовь, которая не боится ни прошлого, ни будущего, потому что она построена на камне, а не на песке.

Аманда ответила ему с такой же силой, обвивая его шею руками, полностью отдаваясь этому потоку чувств, который наконец-то смыл последние остатки страха. В этом поцелуе под бескрайним техасским небом она поверила. Поверила не в сказку, а в его слова. В его решение. В его «всегда». И в свое собственное право на это «всегда». Страх отступил. Осталась только дрожь – но уже не от боязни, а от предвкушения той новой, прочной, настоящей жизни, что ждала её впереди. С ним.