Второй шанс на любовь.

Её слова были на удивление точны. Аманда рассмеялась. Коротким, сбивчивым, почти истерическим смехом, который вырвался сам собой, как выпущенный пар.

– Ну, вы, кажется, попали в точку. День был… тяжёлый. – Она помолчала, глядя на свои руки. Потом, движимая внезапным, почти детским импульсом, спросила: – А на любовь можете погадать? Просто… так. Чтобы отвлечься.

Она сказала это шутя. Чтобы разрядить ситуацию. Но старушка посмотрела на неё серьёзно, как будто приняла вызов.

– Руку, – коротко сказала она.

Аманда, всё ещё улыбаясь, протянула ей ладонь. Старушка взяла её неожиданно крепко, холодными, сухими пальцами, покрытыми пятнами и тонкими, как паутина, морщинами. Она не стала разглядывать линии, как делают гадалки в кино. Она просто держала её руку в своей, закрыв глаза. Её лицо, изборожденное глубокими морщинами, стало совершенно неподвижным.

Прошла минута. Потом другая. Аманда начала чувствовать себя неловко. Холод от скамейки просачивался сквозь джинсы.

– Ну что, есть у меня великая любовь? – спросила она, пытаясь вернуть лёгкость тону.

Старушка открыла глаза. Она смотрела не на руку, а прямо на Аманду. И в её взгляде не было ни шутки, ни мистического пафоса. Была простая, почти жесткая констатация.

– Ты её уже встретила.

Аманда почувствовала, как внутри что-то ёкнуло – глупый, радостный толчок. Мысль мгновенно полетела к Итану. К его голубым глазам, к его обещаниям под рождественской ёлкой, к его удобному, непредсказуемому присутствию в её жизни последние два года. Да, конечно. Это же логично. Их отношения были спокойными, взрослыми. Это и есть та самая, зрелая любовь, о которой все говорят.

– Да, я думаю, что… – начала она.

Но старушка её перебила. Резко, как бы отсекая неверный путь.

– Нет. Не тот, о ком ты думаешь сейчас. – Её голос стал тверже. – Тот, кого ты встретила… ты сама от него уехала. Далёко. И вернёшься ты к нему… только через пять зим. Когда листья опадут и вновь покроют землю пять раз.

Тишина, наступившая после этих слов, была ледяной и абсолютной. Даже далёкий гул города куда-то исчез. Аманда сидела, не в силах пошевелиться, не в силах даже дыхание перевести. Слова «ты сама от него уехала» ударили её, как молот, прямо в солнечное сплетение, и из глубины памяти, как из запечатанного склепа, вырвался и закричал один-единственный образ. Нейт.

Не Итан. Нейт Карсон. Тот, от кого она действительно уехала. Тот, кого она бежала семь лет назад. Мысль была такой чудовищной, такой невозможной и такой невыносимо логичной в контексте этого «гадания», что всё внутри неё содрогнулось в едином, мощном приступе паники. Её затрясло. Буквально. Зубы застучали, пальцы, которые старушка всё ещё держала, задрожали так, что та выпустила её руку.

– Нет, – прошептала Аманда, её голос был хриплым, разбитым. – Нет, вы не понимаете… это не… это кошмар. Я не вернусь к нему. Никогда. Я скорее умру.

Она смотрела на старушку с животным ужасом, как будто та только что приговорила её к самой страшной пытке. Возвращение к Нейту? После всего? Через пять лет? Это было не предсказание. Это было проклятие.

Старушка наблюдала за её реакцией, и в её глазах промелькнуло нечто похожее на понимание, но не на сочувствие. Как будто она видела такую реакцию не в первый раз.

– Я не говорю о человеке. Я говорю о любви. О той силе, что была. Или… что могла бы быть, – поправилась она загадочно. – Но ночь для тебя будет тяжёлой. Очень тяжёлой. Сегодняшняя. Та, что грядёт.

Аманда почти не слышала её. Она всё ещё была в плену собственного ужаса. «Через пять зим». Это значило… что? Что её бегство было напрасным? Что судьба загонит её обратно в лапы к тому, кто её предал? Нет. Нет, она не позволит. Она вырвет эту судьбу своими руками.

– Вы потеряете всё, что нашли здесь, – продолжал тихий, неумолимый голос. – Но не вещи. Не работу. Не этот… ящик. – Она кивнула на картонную коробку. – Вы потеряете то, что построили внутри себя на этом месте. Опоры. Веру в то, что вы здесь – свои. Это растворится, как дым. И останетесь вы. Та, что пришла. Только постаревшая на пять лет и… более пустая. И более готовая.

«Более пустая. И более готовая». Эти слова, наконец, пробились сквозь панику. Они звучали не как угроза, а как… констатация горького этапа. Как диагноз. Аманда перевела дыхание, пытаясь взять себя в руки. Дрожь понемногу отступала, сменяясь леденящей, всепроникающей усталостью.

– Зачем вы мне это говорите? – спросила она, и в её голосе теперь звучала только усталость.

Старушка пожала плечами, закутавшись плотнее в свои платки.

– Ты спросила. А я вижу. Иногда люди нуждаются в том, чтобы им показали карту шторма, даже если они не хотят её видеть. Теперь ты знаешь, что шторм будет. Готовь лодку.

Она больше не смотрела на Аманду. Она уставилась куда-то в темноту между деревьями, словно разговор был исчерпан. Аманда медленно поднялась. Ноги были ватными. Она взяла свою коробку – этот символ всего, что она «нашла» и что, согласно словам старухи, должна была потерять. Не вещи. Опоры.

– Спасибо, – автоматически сказала она, сама не понимая, за что благодарит.

Старушка не ответила. Аманда пошла прочь от скамейки, от этой странной, жутковатой пророчицы в платках. Она шла, и слова «пять зим» отбивались в её голове, как погребальный колокол, смешиваясь с пьяными рыданиями Карен и её предупреждением о тех, кто «слишком быстро врывается».

Она не верила в гадания. Она была практичной, рациональной. Но рациональность сегодня потерпела крах. Рухнула компания, рухнул образ непобедимой Карен. И теперь эти слова, брошенные в ночь, застряли в ней, как заноза. Они не предсказывали будущее. Они вскрывали её самые глубокие, самые тщательно скрываемые страхи: страх, что её побег был ошибкой, что настоящее счастье осталось там, в Техасе, рядом с тем, кто её предал, и что всё её нью-йоркское «процветание» – мираж, который вот-вот рассыплется.

Она шла к своей квартире, к Итану, который, вероятно, уже ждал её, чтобы обсудить её «новые перспективы». Но теперь образ Итана мерк перед призраком Нейта, вызванным словами старухи, и перед мрачным предсказанием грядущей «тяжелой ночи». Она не теряла работу. Она теряла веру. Веру в этот город, в этот путь, в саму себя. И самое страшное было то, что где-то в самой глубине, под слоями страха и отрицания, шевелилось крошечное, дрожащее сомнение: а что, если эта безумная старуха права? Что если она действительно уехала от чего-то важного? Не от Нейта. А от… чего-то другого. Чего-то, что ждало своего часа пять лет. Но эта мысль была настолько пугающей и неудобной, что Аманда немедленно загнала её обратно в самый темный угол сознания, забив его практичными планами на завтра: обновить резюме, позвонить хед-хантеру, которую когда-то дал Итан.

Но тень от той скамейки, от тех слов, легла на нее и шла за ней по пятам, длинная и холодная, как декабрьская ночь. Шторм, о котором говорила старуха, ещё не начался. Но первые, ледяные капли его предвкушения уже упали ей на кожу, и смыть их было невозможно.

***

Воздух в подъезде был спертым и пах старым линолеумом, слабым отголоском чьего-то ужина с карри и все той же, вездесущей зимней сыростью. Аманда остановилась перед своей дверью, сжимая в одной руке ключи, в другой – ту самую картонную коробку, которая теперь казалась ей не просто символом конца работы, а каким-то странным, зловещим саркофагом, в котором была похоронена часть её веры. Предсказание старухи, как ядовитый туман, все еще висело в сознании, смешиваясь с горьким послевкусием от сцены с Карен. «Тяжёлая ночь». «Потеряешь всё, что нашла». Её пальцы дрожали, когда она пыталась вставить ключ в замочную скважину. Медный ключ звенел о металл, издавая нервный, прерывистый стук.

Она зажмурилась, сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь втянуть в себя не воздух, а хоть каплю спокойствия, хоть тень той уверенности, что была у неё ещё сегодня утром. «Всё в порядке, – пыталась убедить себя мысль, слабая, как шепот. – Ты дома. Итан дома. Сейчас примет ванну, выпьет вина, всё расскажешь. Он поймёт. Он всегда понимает». Она представила его улыбку, его спокойные голубые глаза, его уверенность, которая так часто служила ей опорой. Этот образ был якорем, за который она цеплялась, чтобы не утонуть в накатывающей волне тревоги и усталости.

Ключ, наконец, повернулся с громким, удовлетворяющим щелчком. Аманда толкнула дверь плечом, зажав коробку под мышкой, и шагнула внутрь.

Тепло квартиры, смешанное с привычными запахами – кофе, дерева от её винтажной мебели, ароматической свечи с запахом бергамота, которую она любила зажигать по вечерам, – должно было обволочь её успокаивающим покрывалом.

Но первое, что ударило в нос, был другой запах. Сладковатый, влажный, животный запах пота и секса. Он висел в воздухе, густой и неприкрытый, пропитывая собой знакомое пространство.

Аманда замерла на пороге, её мозг отказался обрабатывать информацию. Глаза медленно, будто против её воли, скользнули от прихожей в гостиную, освещенную только тусклым светом настольной лампы у дивана.

И она увидела.

Они были на том самом зелёном вельветовом диване, который она с такой любовью выбирала с Селеной и Оливером на блошином рынке. Диване, на котором они с Итаном смотрели фильмы, на котором она засыпала, уткнувшись ему в плечо. Теперь на нём, в хаотичном сплетении сброшенной на пол одежды, лежали два голых, блестящих от пота тела.

Итан. Его спина, знакомая до каждой родинки, напряглась в знакомом, ритмичном движении. Его каштановые волосы были влажными и прилипли ко лбу. Он был полностью поглощен процессом, его лицо было повернуто к лицу женщины под ним, и он жадно, с глухим звуком, целовал её – не в губы, а в шею, в плечо, захватывая кожу зубами в порыве, которого Аманда никогда у него не видела.

Женщина. Её лицо было запрокинуто назад, глаза закрыты, рот приоткрыт в беззвучном, а затем громком, прерывистом стоне. Яркие, рыжие кудри, теперь растрепанные и влажные, раскинулись по вельвету, как пожар. Селена.

Сцена была настолько яркой, настолько откровенной и настолько абсолютно, чудовищно реальной, что на мгновение Аманде показалось, будто она попала в чужой, извращённый фильм. Она стояла, не в силах пошевелиться, не в силах издать звук. Её сознание разлетелось на миллионы осколков, каждый из которых фиксировал отдельную, невыносимую деталь: знакомую родинку на лопатке Итана, которую она целовала на прошлой неделе; шрам на колене Селены, о котором та рассказывала смешную историю из детства; ярко-розовый лак на её пальцах ног, сцепленных на пояснице Итана; знакомую позу – Итан всегда любил именно так… её собственное дыхание, которое вдруг стало громким и свистящим в абсолютной тишине комнаты, нарушаемой только их тяжелым дыханием и приглушенными звуками плоти.

Зрение начало плыть. Звуки приглушаются, превратившись в далекий, подводный гул. Единственное, что оставалось ясным – это картина перед ней. Картина, которая выжигала всё внутри. Доверие. Любовь. Дружбу. Всё то, что она построила здесь, в Нью-Йорке, все эти «опоры», о которых говорила старуха, рассыпались в пыль за одно мгновение.

Её пальцы разжались. Картонная коробка, символ уже одного конца, упала на пол с глухим, нелепым стуком. Из нее высыпались фотография, кружка, блокнот. Кружка ударилась о паркет и разбилась на несколько крупных кусков, издав звон, похожий на похоронный колокольчик.

Звук был негромким, но достаточным.

Итан резко замер. Его движение прервалось на середине. Он медленно, как бы через силу, оторвался от шеи Селены и повернул голову к входу. Его голубые глаза, обычно такие ясные, были затуманены страстью и темнотой. Он увидел Аманду. Процесс осознания занял у него несколько секунд. Страсть в его взгляде сменилась сначала недоумением, затем шоком, а затем – паникой. Настоящей, животной паникой.

– Аманда… – его голос был хриплым, сбитым. Он не кричал. Он просто прошептал её имя, и в этом шепоте была вся катастрофа.

Селена, услышав его голос и почувствовав, что он замер, открыла глаза. Её зелёные, всегда такие живые и озорные глаза, встретились с взглядом Аманды. В них не было паники. Было что-то другое – мгновенная, острая догадка, почти… сожаление? Но не раскаяние. И не ужас. Скорее, усталое принятие того, что рано или поздно должно было случиться. Она не стала прикрываться. Она просто смотрела.

Аманда стояла, и по её лицу, которое она не чувствовала, текли слёзы. Не рыдания. Не истерика. Просто два горячих, безостановочных потока, которые текли сами по себе, как будто кто-то открыл внутри неё кран, и выливалась вся накопленная боль – не только от этой сцены, но и от Карен, от потери работы, от одиночества в большом городе, от того давнего предательства Нейта, которое, казалось, теперь повторилось в ещё более жестокой, изощрённой форме. Она смотрела на них, и в её взгляде не было ни гнева, ни вопроса. Был только абсолютный, всепоглощающий крах. Крах иллюзии.

Она ничего не видела. Только их лица, застывшие в гримасах разных эмоций, наложенные поверх той сцены, что уже навсегда впечаталась в её сетчатку. Звуки снова вернулись – её собственное тяжёлое, свистящее дыхание, ускоренное сердцебиение, которое стучало в висках, и голос Итана, который начал что-то кричать, но слова были бессмысленными, просто набором звуков: «…объяснить… не думал… так вышло… подожди…».

Его голос пробивался сквозь вату в её ушах, но не долетал до сознания. Она видела, как он резко поднялся, пытаясь прикрыться, его лицо было искажено ужасом и какой-то дикой, неприличной наготой. Селена медленно приподнялась на локте, её взгляд скользнул с Итана на Аманду и обратно, и на её лице появилось выражение странной, отстраненной усталости.

Аманда повернулась. Медленно, как автомат. Её ноги сами понесли её. Она прошла мимо разбитой кружки, даже не взглянув на неё, вышла в прихожую. Дверь в квартиру была всё ещё распахнута настежь, впуская холодный воздух с лестничной клетки. Она вышла. Не побежала. Просто вышла.

И только когда дверь с громким, окончательным хлопком захлопнулась за её спиной, отрезав крики Итана: «Аманда! ВЕРНИСЬ!» и тишину квартиры, её тело наконец получило сигнал. Ноги подкосились, и она едва не упала, схватившись за холодные перила. Потом, собрав остатки сил, она начала спускаться. Шаг за шагом. По лестнице, которая вдруг показалась бесконечной.

Она вышла на улицу. Холодный декабрьский ветер ударил ей в лицо, обжигая мокрые от слёз щёки. Он был таким же, как час назад, но теперь он был другим. Он был враждебным. Он был частью того мира, который только что показал ей свою настоящую, гнилую изнанку.

Аманда пошла. Не зная куда. Просто вперёд, по тротуару, по которому ещё недавно шла с коробкой, полной наивных надежд. Теперь она шла с пустыми руками. Но внутри неё был груз, который был тяжелее любой коробки. Груз предательства. Двойного. От человека, который клялся её любить и никогда не обидеть. И от человека, которого она считала своей самой верной, самой бесшабашной подругой.

Слёзы текли без остановки, смешиваясь с холодным ветром, замерзая на её ресницах. Она не рыдала. Она просто плакала – тихо, безнадёжно, как плачут над могилой всего, что было дорого. Она шла по холодной улице, и город вокруг, со своими праздничными огнями и чужим весельем, казался ей огромным, бездушным кладбищем, где только что похоронили последние остатки её веры. В людей. В любовь. В дружбу. В себя. «Тяжелая ночь» только началась. И она уже понимала, что старушка на скамейке была права. Она теряла всё. Всё, что нашла. И оставалась одна. Та, что пришла. Только ещё более пустая…