Второй шанс на любовь.
Раздевшись и смыв с лица следы усталости и слез, Аманда утонула в подушках. Тишина здесь была иной – не давящей пустотой большого города, а плотным, успокаивающим одеялом. Перед сном её мысли, наконец отпустив боль прошлого, вернулись к сегодняшнему вечеру. К пыльной улице. К серо-голубым глазам под тенью воображаемой шляпы. К предложению, которое звучало как обещание.
«Каждый вечер, примерно в это время, я там».
И прежде чем сон окончательно унёс её, на губах Аманды, впервые за очень долгое время, дрогнула не грустная, а легкая, почти неуловимая улыбка. Завтра. Озеро.
Только сознание Аманды начало сползать в тёплую, бархатную пустоту, как резкий, настойчивый трель нарушил тишину. Она вздрогнула, сердце на мгновение колотится где-то в горле. Мобильный, валявшийся на тумбочке, светился незнакомым техасским номером.
«Алло?» – голос её прозвучал сонно и настороженно.
«Аманда? Божечки-кошечки, это правда ты?» – из трубки хлынул поток такого тёплого, знакомого до слёз смешка, что Аманда мгновенно села на кровати. Это был голос, который она не слышала семь лет, но который моментально перенёс её на десять лет назад – в библиотеку с её прохладой и запахом старых книг, на заднее сиденье школьного автобуса, на крыльцо этого самого дома с пачкой мармеладок.
«Рози?» – выдохнула Аманда, и её лицо само собой расплылось в улыбке.
«Ну конечно, Рози! Твоя мама только что мне мозг взорвала новостью! Я думала, у меня сердце остановится от радости!» – голос Рози звенел, как колокольчик, быстрый и заразительный. – «Ну как ты? Где ты? Сидишь сейчас в своей комнате и смотришь на того уродца-плюшевого медведя с оторванным ухом?»
Аманда засмеялась, и это был лёгкий, настоящий смех, вырвавшийся прямо из глубины.
«Он здесь, на страже. А комната… будто я и не уезжала. Странное чувство».
«Рассказывай! – потребовала Рози. – Нью-Йорк! Небоскрёбы! Слухи тут ходят, что ты стала большой начальницей, чуть ли не мэром!»
И они понеслись. Как два ручья, слившиеся после долгой разлуки. Они вспоминали, как прятались от библиотекаря миссис Гловер в стеллажах с фантастикой, как в первый раз тайком пробовали кофе из автомата у бензоколонки и скривились от горечи. Как Рози помогала Аманде списывать геометрию, а Аманда писала за Рози сочинения по литературе. Они хохотали над историей про школьный спектакль, где Рози играла деревце, и его «ветка» – картонная рука – отвалилась в самый драматичный момент. Воспоминания, легкие и смешные, летали по проводу, смывая наносную пыль лет и расстояний.
«А помнишь, как мы клялись, что уедем отсюда и станем знаменитыми? Ты – гениальным архитектором, а я – открывателем новых видов жуков в Амазонии?» – спросила Рози, и в её голосе прозвучала ностальгическая грустинка.
«Помню, – тихо ответила Аманда, глядя в потолок своей детской комнаты. – Амазония у тебя теперь, наверное, в виде огорода с картошкой?»
«Ой, лучше не спрашивай! – Рози фыркнула. – Но знаешь что? Мне нравится. А ты? Стала гениальным архитектором?»
Вопрос повис на секунду. Правда, которую она только что вывернула наизнанку перед родителями, снова зашевелилась внутри.
«Я… стала уставшим менеджером проектов, Роз. Это не совсем то же самое».
В трубке стало тихо, но это была не неловкая пауза, а пауза принятия.
«Ну и что? Ты дома. А это уже главный проект, – сказала Рози с такой простой мудростью, что Аманде снова захотелось плакать, но теперь уже от облегчения. – Слушай, я завтра освобождаюсь после обеда. Можно я к тебе ворвусь? Как в старые добрые? Принесу твой любимый вишневый пирог от миссис Донован, она до сих пор печет! Надо же всё подробно обсудить. Все семь лет! У меня тут для тебя целый архив сплетен и новостей».
Мысль о завтрашнем дне, который уже был отмечен прогулкой к озеру, теперь обрела ещё и это тёплое, простое свидание с прошлым, которое не пугало, а манило.
«Конечно, приходи, – сказала Аманда, и её голос звучал искренне радостно. – Буду ждать. Только пирог… он всё ещё такой сладкий, что зубы ноют?»
«Ещё слаще! Отвыкай от своих нью-йоркских макарунчиков!» – засмеялась Рози. – «Ладно, не буду тебе спать мешать. Вижу, ты еле держишься. Спокойной ночи, Манди. Ой, прости, Аманда».
Старое детское прозвище, которое она не слышала вечность, прозвучало как самый нежный комплимент.
«Спокойной ночи, Роз. До завтра».
Она положила трубку. Тишина в комнате снова сгустилась, но теперь она была наполнена – эхом смеха, тёплыми голосами, чувством, что её снова вплели в старую, прочную ткань этого места. Завтра будет пирог, смех Рози и… вечерняя прогулка к озеру. Мысль об этом вызвала лёгкое, приятное волнение где-то под рёбрами.
Аманда снова устроилась в постели, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла солнцем и домом. На этот раз, когда сон накрыл её с головой, он пришёл легко и быстро, унося в тёплые, бессловесные глубины. Последним осознанным ощущением была улыбка, застывшая на её губах, и легкое предвкушение нового дня, который уже не казался таким пугающим.
***
Утро в Стелл-Крик вливалось в комнату не резким светом, а медленным, медовым потоком, будто солнце и здесь не спешило. Аманда проснулась от странного чувства – не тревоги, а тихого, непривычного спокойствия. За окном чирикали птицы, а с кухни доносился запах жареного бекона и кофе – звукозапись её детства.
Она принялась за чемоданы. Процесс казался почти ритуальным: вынуть глаженые блузки и платья, пахнущие нью-йоркским химчистом, и разместить их рядом с поношенными, но любимыми футболками в шкафу из светлого дуба. Каждая вещь была мостиком между двумя жизнями. Черный смокинг висел рядом с джинсовой жилеткой, а дорогие туфли-лодочки скромно жались в угол, уступая место потрепанным ковбойским сапогам, найденным на антресолях.
Разбирая самый маленький, замшевый чемоданчик с личными вещами, ее пальцы наткнулись на что-то твёрдое под стопкой шелковых шарфиков. Она отодвинула ткань и замерла.
На дне лежал старый дневник. Не блокнот, а именно дневник – в твердой обложке цвета выцветшей лаванды, с крошечным замком, который давно сломался. На обложке серебристой, теперь потускневшей гелевой ручкой было выведено: «ТОЛЬКО ДЛЯ АМАНДЫ. СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО».
Сердце ёкнуло. Она не помнила, что взяла его с собой. Должно быть, сунула на самое дно в тот последний, сумбурный день отъезда, как талисман или как доказательство самой себе, кем она была.
Она села на край кровати, проводя пальцами по шершавой поверхности. Потом, сделав глубокий вдох, открыла его.
Первые страницы взорвались подростковым драматизмом, наивными стихами, восторженными описаниями симпатий и злыми карикатурами на учителей. Она улыбалась, читая свои старые мысли, такие глобальные и такие беззащитные. Потом тон начал меняться. Появилась неуверенность, вопросы: «Почему я не такая, как все?», «Что со мной не так?».
И вот, ближе к концу, почти перед самыми пустыми страницами, она нашла то, что искала тогда и забыла сейчас. Чистый разворот. Заголовок посередине, выведенный с торжественной серьезностью:
«ПЛАН: КАК ИЗМЕНИТЬ СЕБЯ И СТАТЬ ДРУГОЙ (ЛУЧШЕЙ) ВЕРСИЕЙ»
Список был тщательным, почти воинственным.
Перестать быть «синим чулком». Всегда соглашаться на вечеринки, даже если хочется читать.
Сменить стиль. Спрятать эти дурацкие футболки с персонажами. Носить только то, что носят популярные девочки (выяснить, что именно).
Быть проще, веселее. Не говорить на уроках, если не уверена на 100%, что ответ идеален. Чаще смеяться, даже если не смешно.
Забыть о глупых мечтах про архитектуру. Это никому не интересно. Выбрать что-то практичное.
НРАВИТЬСЯ. (Это слово было подчеркнуто трижды). Вписаться. Стать своей. Чтобы меня ПРИГЛАШАЛИ и ВЫБИРАЛИ.
А в самом низу, другим почерком, более неровным и торопливым, будто добавленным позже, стояла всего одна строчка, вдавленная в бумагу с такой силой, что она прощупывалась с обратной стороны:
«ИЛИ ПРОСТО СВАЛИТЬ ОТСЮДА И НАЧАТЬ ВСЁ С НУЛЯ, ГДЕ НИКТО ТЕБЯ НЕ ЗНАЕТ».
Аманда сидела, не двигаясь, держа в руках хрупкое свидетельство собственной старой боли. Весь её побег, вся ее нью-йоркская жизнь – этот блестящий, напряженный фасад – были попыткой исполнить этот самый последний, отчаянный пункт плана. Она не стала другой. Она просто сбежала и попыталась построить новую личность с нуля, как архитектор, который отрицает фундамент.
Слёзы не пришли. Вместо них было острое, щемящее сожаление к той семнадцатилетней девочке, которая считала, что с ней что-то не так, что ее надо сломать и пересобрать. Девочке, которая вместо того чтобы увидеть свою уникальность, видела только список недостатков.
Она осторожно закрыла дневник. Это был не просто кусок прошлого. Это был ключ. Ключ к пониманию, почему её возвращение было таким тяжелым, почему она боялась этих стен. Она боялась встретить здесь не дом, а того старого себя – ту девочку, которая считала себя недостойной этого места.
Теперь она смотрела на дневник иначе. Это был не план по изменению себя. Это был план по предательству себя. И сейчас, сидя в этой комнате, с вещами из двух жизней в шкафу и с тихим утром Техаса за окном, она поняла, что её настоящий «план на лето» – возможно, единственно верный – заключался не в том, чтобы снова кого-то впечатлить или вписаться. А в том, чтобы наконец-то перестать бежать от той девочки. Обнять её. И позволить женщине, которой она стала, наконец, просто быть. Здесь. Дома.
Глава 2: Семь лет назад.
Тишина в доме была оглушительной, давящей. Она ворвалась в прихожую, и мир, который час назад сиял, как хрустальный шар, разбился с пронзительным, невыносимым звоном прямо у неё в ушах. Не снимая туфель на высоком каблуке, которые впивались в паркет, как гвозди, она рванула наверх.
В своей комнате воздух замер. Она стояла посреди неё, дрожащая, и слышала – слышала тот смех. Хохот Нейта и его друзей. «Галочка в списке». «Пять долларов». Каждое слово было раскаленной иглой, вонзающейся в мозг.
Первым слетел с ноги туфель, угодив со звоном в зеркало шкафа. Потом второй. Платье. Она рванула за кружевной рукав – тупой, отчаянный рывок. Ткань не поддалась, лишь жалко хрустнула. Она схватилась за подол, пытаясь разорвать его, вырвать с корнем эту невинность, эту глупую, дурацкую веру, которая сейчас жгла её изнутри позором. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с тональным кремом, оставляя грязные полосы на щеках. Она не рыдала – она задыхалась, издавая хриплые, беззвучные всхлипы, будто её душили.
– Почему? – вырвалось у неё в пустоту, хриплым шёпотом. – За что?
Она схватила первую попавшуюся под руку вещь – плюшевого мишку с выпускного прошлого года – и швырнула его в стену. Потом книгу. Потом рамку с фотографией. Каждый бросок был попыткой вышвырнуть наружу эту всепоглощающую, уродливую боль.
Шум, должно быть, был слышен на улице. Потому что следующее, что она осознала – это лёгкий стук в окно её спальни, которое выходило на ветвистый клён. А затем – испуганное лицо за стеклом. Лиззи Торн. Её одноклассница, жившая через два дома. Она что-то кричала, но Аманда не слышала.
Через мгновение Лиззи была уже в комнате, видимо, вскарабкавшись по тому самому дереву, по которому они лазили в детстве. Она стояла в простых джинсах и футболке, её глаза были огромными от тревоги.
– Аманда? Боже, что случилось?
Аманда лишь затрясла головой, не в силах вымолвить ни слова. Ещё одна судорожная попытка сорвать с себя платье. Лиззи не стала спрашивать больше. Она просто бросилась вперёд и обхватила её. Не нежно. Крепко. Отчаянно. Как хватают человека на краю пропасти.
– Всё, всё, тише, – её голос был сдавленным, но твердым. – Дыши. Просто дыши.
Аманда пыталась вырваться, но силы ее покинули. Она обмякла в её объятиях, и наконец рыдания вырвались наружу – громкие, раздирающие горло, неконтролируемые. Она плакала в грудь Лиззи, в ее простую хлопковую футболку, а та только крепче прижимала её к себе, одной рукой обнимая за плечи, а другой гладя по растрепанным, уложенным на выпускной волосам.
– Всё пройдет, пройдет, – повторяла Лиззи, её собственный голос дрожал. – Кто бы что ни сделал… он не стоит твоих слёз. Слышишь? Не стоит.
– Он… они… все смеялись, – выдавила наконец Аманда между рыданиями. – Я была… пари. Шуткой.
Лиззи на миг застыла, а потом её объятия стали еще крепче, почти защитными.
– Тогда они идиоты. Все до одного. Ты… ты самая умная, самая добрая, самая… настоящая из всех нас. Он просто… он просто не дорос до тебя. Никто из них не дорос.
Они сидели так на полу, среди разбросанных вещей и осколков разбитой веры. Лиззи не отпускала её, пока спазмы рыданий не сменились глухой, исчерпывающей пустотой. Она принесла воды, промокла ей лицо мокрым полотенцем, молча убрала разбросанные вещи.
– Останься, – хрипло попросила Аманда, когда Лиззи собралась уходить. – Пожалуйста.
– Я никуда не уйду, – просто сказала Лиззи и устроилась рядом на ковре, спиной к кровати.
Время в комнате тянулось густым, тяжёлым сиропом, нарушаемым лишь прерывистыми всхлипами Аманды и тихим, ровным дыханием Лиззи. Лунный свет, пробиваясь сквозь окно, выхватывал из темноты островки хаоса: блестящую туфлю под стулом, разорванную нить жемчуга, растекшееся по полу синее пятно платья.
Лиззи не отпускала её. Она сидела, прислонившись спиной к дивану, а Аманда, обессилев, почти лежала у неё на плече, все еще содрогаясь от остаточных судорог плача. Щека Аманды была мокрой от слёз и оставшейся косметики, оставляя тёмное пятно на светлой футболке подруги.
– Я… я не могу остаться здесь, – выдохнула Аманда, голос её был хриплым, выжженным. – Завтра… все будут знать. Все будут смотреть и шептаться. Я не вынесу этого.
Лиззи мягко, но твердо покачала головой, её подбородок касался волос Аманды.
– Никто не будет ничего знать, если ты им не расскажешь. Нейт – трус. Он не похвастается, что сделал такую… такую подлость. Ему будет стыдно. Должно быть стыдно.
– Но я-то знаю! – Аманда вырвалась из её объятий, отползла на полшага, упираясь спиной в ножку кресла. Её глаза, опухшие и красные, в темноте горели отчаянной решимостью. – Я буду видеть это в каждом взгляде. В каждой улыбке. Мне будет казаться, что все надо мной смеются. Я… я стану для этого города шуткой. Навсегда.
Она обхватила себя руками, будто пытаясь сдержать дрожь, которая снова начинала пробиваться сквозь онемение.
– Я должна уехать. Уехать туда, где меня никто не знает. Где я смогу начать всё с чистого листа. Где я смогу стать… кем-то другим. Не той Амандой, над которой можно поставить галочку.
Лиззи смотрела на неё, и в её зелёных глазах плескалась боль – не только за подругу, но и от предчувствия потери.
– Стать другой – это не значит убежать, Аманда. Это значит остаться и показать всем, кто ты на самом деле. Несмотря ни на что.
– Я не могу! – это был почти крик, но тихий, сорванный. – Ты не понимаешь… это как… как меня вывернули наизнанку и показали всем самое уязвимое, самое глупое… и посмеялись. Я не смогу больше ходить по этим улицам. Дышать этим воздухом. Здесь всё будет этим пропитано.
Она потянулась к смятому платью, сжала в кулаке горсть шифона.
– Я хотела это порвать. Сжечь. Уничтожить. Потому что оно часть этого кошмара. Но… я не смогла. Я просто… не смогла.
Лиззи медленно подползла к ней, осторожно, как к испуганному животному. Она не стала обнимать её снова, просто села рядом, плечом к плечу, глядя в ту же темноту.
– Тогда не уничтожай. Спрячь. Далеко. А потом, когда боль утихнет… посмотри на него. И реши сама – это платье позора или платье, в котором ты пережила самое большое предательство и выжила.
Она взяла Аманду за руку. Её пальцы были теплыми и надежными.
– Если ты уедешь… ты дашь ему победу. Он не просто ранит тебя. Он заставит тебя бежать из твоего же дома. Это будет его последняя, самая главная галочка.
Аманда замолчала. Слова Лиззи падали в тишину, как камни в чёрную воду, создавая круги на поверхности ее сознания. Убежать – значит дать ему победу. Остаться – значит каждый день смотреть в глаза своему унижению.
– Я боюсь, – прошептала она, и в этом признании не было уже истерики, была лишь голая, детская правда.
– Я знаю, – так же тихо ответила Лиззи. – И я буду здесь. Сколько понадобится. Каждый день. Чтобы напоминать тебе, кто ты. Чтобы никто не смел даже думать о тебе плохо, пока я рядом.
Она обняла её снова, но на этот раз легче, как будто заключая договор.
– Но если ты всё-таки уедешь… – голос Лиззи дрогнул. – Если это будет единственным способом дышать… то обещай мне одно. Обещай, что ты не просто сбежишь. Обещай, что ты уедешь, чтобы стать сильнее. Чтобы однажды вернуться сюда той, кем захочешь быть. А не той, кем тебя вынудили стать.
Аманда закрыла глаза, чувствуя, как последние слёзы скатываются по ее вискам. В объятиях Лиззи была сила, которую она сейчас не чувствовала в себе. Но в её словах был… выход. Нелёгкий, но честный. Уехать не как жертва, а как человек, выбирающий свой путь.
Она не ответила. Она просто кивнула, уткнувшись лицом в плечо подруги. Этого было достаточно. В ту ночь решение ещё не созрело. Но семя было посажено. И полито слезами, и согрето теплом единственного человека, который пришёл, когда весь мир, казалось, отвернулся. Они просидели так до самого рассвета, пока первые птицы за окном не начали свою утреннюю трель, возвещая о новом дне – дне, после которого жизнь Аманды Рид уже никогда не будет прежней.
***
Станция в Остине гудела, как гигантский раскалённый улей. Гул голосов, объявления дикторов, рев дизелей и шипение пневматики сливались в один непрерывный, оглушающий гул. Аманда стояла у огромного, грязного окна, за которым виднелись бесконечные пути и скелеты товарных вагонов. Ее мир сузился до точки – жёлтой линии на краю платформы и цифр на табло обратного отсчёта.
На ней был простой серый свитер и джинсы, хотя на улице стояла испепеляющая техасская жара. Холод шёл изнутри. В руках она сжимала билет в один конец и потрепанный кожаный кошелек. Внутри него, за потертой виниловой оболочкой, лежала дебетовая карта. Её тайное оружие, её свобода. На счету – ровно 74 382 доллара и 16 центов. Пять лет. Пять лет тайной работы после уроков и по выходным в конторе у старого мистера Хиггинса, пять лет отказа от новых вещей, от кафе с подругами, от спонтанных поездок. Пять лет методичного, одержимого копления. Каждая цифра на мини-выписке, которую она вынула и снова спрятала, была выжжена в её памяти. Это должно было хватить на полгода. На обустройство, на аренду, на еду, пока она не найдет работу. На жизнь.
Она сжала карточку так, что пластик впился в ладонь. Это была не карта. Это была отсрочка. Отсрочка перед лицом той паники, что подкатывала к горлу каждый раз, когда она представляла себя в Нью-Йорке в полном одиночестве.
Боль была не острой теперь. Она стала фоновой, низкой, ноющей, как больной зуб. Она жила в желудке сжатым комом, в висках – глухим стуком, в груди – ледяной, тяжёлой пустотой. Самой мучительной была не боль от предательства Нейта. Та уже притупилась, обратившись в тупое, знакомое жало. Самое ужасное было сожаление.
Она украдкой, как вор, выскользнула из дома на рассвете, оставив на кухонном столе записку для родителей: «Уезжаю в Нью-Йорк. Ищу лучшей жизни. Не ищите. Я свяжусь. Люблю. Аманда». Двенадцать слов. Двенадцать слов на семь лет молчания, которые последуют. Она видела их лица – растерянные, разбитые, не понимающие. Видела, как мама будет плакать, а папа будет молча сжимать кулаки, глядя в пустоту. И с каждой картинкой внутри что-то сжималось, словно её сердце пытались вырвать через горло.
Она не сказала Лиззи. Та самая Лиззи, которая провела с ней ту самую ночь, которая держала её, пока та разваливалась на части. Она просто перестала отвечать на её звонки, отгородилась стеной. Предала единственного человека, который увидел ее настоящую боль, самым страшным способом – молчанием. Она представляла её растерянное лицо, её звонки, которые будут становиться всё отчаяннее, а потом – тише. И эта мысль была почти физически невыносима.
Рози. Её вечный мотор, её смех, её безумные идеи. Она просто исчезнет из её жизни, как призрак. Рози будет злиться. Потом горевать. Потом, возможно, простит, но шрам останется. Аманда украла у них обеих – у Рози и у себя – годы дружбы, поддержки, глупых сплетен и серьезных разговоров.
Кристен. Та самая Кристен, которая всегда была на её стороне, которая защищала её в школе. Она даже не узнает, куда она пропала.
Она предала их всех. Во имя чего? Во имя страха. Во имя иллюзии, что где-то там, в каменных джунглях, она сможет отмыться от этого стыда, стать чистой, новой, неуязвимой.
«Рейс 224, «Кейпедж», направление Нью-Йорк, Пенсильванский вокзал, отправление с пути 9, через 15 минут». Голос диктора был металлическим, бездушным.
Пятнадцать минут. Последние пятнадцать минут жизни, которую она знала.
Её ноги, казалось, вросли в бетон платформы. Каждая клетка тела кричала: «ОСТАНОВИСЬ! ВЕРНИСЬ! ОБЪЯСНИСЬ!». Разум парировал ледяным, безжалостным шёпотом: «Не сможешь. Не выдержишь их взглядов. Не выдержишь жалости. Не выдержишь самой себя здесь. Ты должна исчезнуть. Чтобы выжить».
Она боролась с самой собой, и эта битва была тише рёва поездов, но в тысячу раз громче. Это была битва между любовью и страхом, между долгом и отчаянием, между той Амандой, которая хотела быть сильной и остаться, и той, которая была сломлена и могла только бежать.
Слеза, горячая и соленая, скатилась по её щеке, оставила чистую полосу на запыленной коже. Она её не вытирала. Вторая. Третья.
Вдали, из туннеля, показались два ослепительных глаза – приближающийся поезд. Воздух завибрировал от его мощи. Люди вокруг засуетились, подхватывая сумки.
Аманда сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Каждый шаг отрывал от земли кусок её души. Она подошла к самой жёлтой линии. Ветер от приближающегося состава взъерошил ее волосы.
Она обернулась. На мгновение. Будто ища в толпе лицо, которое могло её остановить. Никто не смотрел на неё. Она была невидимкой. Как и хотела.
Поезд, грохочущий и огромный, подкатил к платформе, завывая тормозами. Двери с шипом открылись.
Это был момент выбора. Последний. Она могла повернуть назад. Смять билет, сесть на автобус до Стелл-Крика, упасть в объятия родителей и рыдать, рыдать, пока не закончатся все слезы.
Но вместо этого она вдохнула воздух, пахнущий дизелем и чужими надеждами, и шагнула в вагон.
Двери закрылись за её спиной с тихим, но окончательным щелчком. Поезд дернулся с места. И пока он набирал скорость, увозя её прочь от всего, что она когда-либо любила и боялась, Аманда прижалась лбом к холодному стеклу. И тихо, так, чтобы не услышал никто, даже она сама, прошептала в отражение своих пустых глаз:
«Простите. Простите меня все».
Поезд рванул вперёд, вырываясь из стальных объятий вокзала. Первые минуты Аманда видела только отражение своего бледного, искаженного лица в стекле, накладывающееся на мелькающие задворки города – ржавые заборы, граффити, задние дворы чужой жизни. Потом городские пейзажи начали редеть, распадаться, уступая место пригородам с аккуратными домиками и одинокими качелями на пустых лужайках. Казалось, сам мир стирался за окном, как ненужный карандашный набросок.
А за стеклом, в её сознании, разворачивался другой фильм. Яркий, шумный, болезненно чёткий.
День за окном сменился золотистыми полями пшеницы, колышущимися под напором ветра от поезда.
А в голове проплыло лето, когда ей было десять. Рози и она, босоногие и веснушчатые, гонялись за светлячками в сумерках у старого пруда. Смех Рози, звонкий и беззаботный, отдавался в ушах настоящим эхом. «Смотри, Манди, я поймала целое созвездие!» Рука Рози, протягивающая ей банку с трепещущим внутри зелёным светом. Та простая, абсолютная радость от дружбы, от общего секрета, от того, что ты не один в этой тёплой летней тьме.
Небо за окном потемнело, налилось синевой, и первые звёзды проткнули бархатную ткань ночи.
Поезд мчался сквозь тьму, и в его ритмичном стуке ей слышались шаги по школьному коридору. Она видела Кристен – невысокую, с озорными глазами, которая встала между ней и парой старшеклассников, дразнящих её за очки. «Отвалите от неё. У неё мозгов на всех вас хватит, а вам, похоже, и на одного не наскрести». Защита. Бесстрашная, безоговорочная. Та уверенность, что ты не один, что за тебя заступятся.
Рассвет зажег за окном багровую полосу, растопив ночь в оттенках розового и персикового.
И на фоне этого нежного света всплыл образ Лиззи в её же комнате. Не та Лиззи с той страшной ночи, а та, что была раньше. Как они, забравшись с ногами на кровать, до хрипоты спорили о книгах, о музыке, о смысле жизни. Как Лиззи, самая практичная из них, объясняла ей устройство мотора, рисуя схемы на листочке, а она, в свою очередь, пыталась растолковать теорию относительности. «Ты и твой Эйнштейн, – смеялась Лиззи. – Ладно, объясни еще раз, только без этих формул». Этим разговорам не было конца. Они строили воздушные замки из слов и мечтали улететь в большое будущее… вместе.