Второй шанс на любовь.
– Боялся, ты передумала, – произнес он, и его низкий голос, тихий, но отчетливый в ночной тишине, прозвучал как естественная часть шёпота воды. – Или что тропинку не нашла.
Аманда, чьё сердце на секунду замерло от неожиданности, не смогла сдержать ответную улыбку. Весь романтический трепет от созерцания природы никуда не делся, но теперь он приобрёл новый, живой и очень конкретный фокус.
– Тропинку нашла, – ответила она, и её собственный голос прозвучал тише обычного, будто боялся нарушить заклинание ночи. – И никуда не передумала. Просто… красота немного ошеломила. Засмотрелась.
Джексон кивнул, сделав шаг ближе, но не нарушая её личного пространства. Его взгляд скользнул по зеркальной поверхности озера, а затем вернулся к ней.
– Да. Здесь такое бывает. Особенно в полнолуние. Кажется, будто весь мир замер, чтобы ты могла перевести дух.
Он стоял там, в лунном свете, такой же прочный и незыблемый, как те горы на горизонте, и в то же время – с этой мягкой, сокровенной улыбкой. И Аманда поняла, что ее прогулка к озеру только началась. Самая важная её часть.
Они пошли вдоль кромки воды, где песок был влажным и плотным, оставляя за собой чёткие, парные отпечатки. Тишина между ними была не неловкой, а комфортной, наполненной звуками ночи: стрекотом сверчков, далёким уханьем совы, лёгким плеском у их ног.
Разговор начался с осторожных шагов – об увлечениях. Аманда рассказала, как в Нью-Йорке от скуки и стресса записалась на курсы гончарного дела и обнаружила, что работа с глиной успокаивает хаос в голове.
– Глина… – повторил Джексон задумчиво. – Это честный материал. Не соврешь ему. Либо чувствуешь форму, либо нет. У меня с деревом так же.
Он рассказал, как в свободную минуту мастерит мебель для дома – простую, грубоватую, но невероятно прочную.
– Это должно быть утомительно, – предположила Аманда, – управлять целым ранчо в одиночку.
Он кивнул, глядя куда-то в темноту за озером.
– Да. Один. Но так получилось. – Он сделал паузу, подбирая слова, и Аманда почувствовала легкое напряжение в его плечах. – Раньше… раньше семья была. Родители, сестра Лиззи… Но потом они… решили переехать. За границу. В Испанию. Там… теплее. И проще.
Он запнулся на слове «переехали», и между словами повисло что-то невысказанное, как тень, пробежавшая по его лицу в лунном свете. Его голос, обычно такой уверенный, на миг стал плоским, отрешенным. Он не солгал, но и не сказал всей правды. Сказал «переехали», но тон выдавал, что это «переехали» навсегда, в иной, недосягаемый мир. Он быстро перевёл взгляд на Аманду, словно проверяя, не заметила ли она этот провал в интонации.
– Так что ранчо осталось на мне. Пришлось быстро взрослеть.
Аманда не стала копать. В его сбивчивости, в этом «решили переехать» она услышала не скрытность, а глубокую, зарубцевавшуюся боль. Она знала, как это – носить в себе рану, о которой не хочется говорить.
– Похоже, ты справился, – мягко сказала она. – Ранчо, я слышала, одно из лучших в округе.
Его лицо снова осветила та самая, редкая улыбка, на этот раз с оттенком гордости.
– Стараюсь. Это… моё. Единственное, что осталось по-настоящему постоянным. Земля не предаёт. Если о ней заботишься, она отвечает взаимностью.
Они дошли до старого, полуразрушенного пирса, уходящего чёрным пальцем в зеркальную воду. Остановились. Луна теперь освещала их обоих, и Аманда видела, как его профиль, резкий и сильный, смягчился в этом свете.
– А ты? – спросил он, повернувшись к ней. – Почему вернулась? К постоянству?
Вопрос был прямым, но в его глазах не было любопытства праздного сплетника. Было внимание. Готовность просто выслушать.
Аманда посмотрела на отражение луны в воде, разбитое их шагами на миллионы сверкающих осколков.
– Наверное, да. Искала что-то постоянное. Что-то настоящее. В большом городе всё такое… временное. Быстрое. Люди, работа, чувства. Всё можно заменить за день. Я устала от этой… смены декораций.
Он молча кивнул, как будто её слова нашли отклик в чём-то глубоко внутри него. Они стояли так, плечом к плечу, глядя на воду, и в этом молчании, на берегу «Озера Молчаливых Обещаний», было больше понимания, чем в часах пустых разговоров. Оба с ранами. Оба, нашедшие точку опоры в этой земле. Оба, не решающиеся пока произнести вслух ничего важнее, чем тихий шепот ночи вокруг.
Тишина над озером была не абсолютной – её наполняло их общее, спокойное дыхание и далёкая, меланхоличная мелодия, которую затянул сверчок где-то в траве. Джексон стоял, задумчиво глядя на воду, а потом медленно повернулся к Аманде. Лунный свет ловил твердые линии его лица, но в его глазах, обращенных на нее, было что-то неуверенное, почти юношеское.
– Знаешь, – начал он, и его голос прозвучал тише, с непривычной мягкостью, – здесь, на берегу, под эту… симфонию сверчков, как-то неловко просто стоять.
Аманда с удивлением подняла на него глаза, не понимая, к чему он ведёт.
– А что предлагаешь делать?
Вместо ответа он сделал шаг вперёд, осторожно, как будто подходил к пугливой кобылице. Он не протянул руку для рукопожатия. Он просто открыл ладонь, предлагая её принять, и слегка склонил голову.
– Предлагаю не терять хорошую музыку. Даже если оркестр немного хрипловат.
Она замерла, глядя на его протянутую руку – большую, с мозолями и тонкими белыми шрамами от работы. Сердце нелепо заколотилось где-то в горле. Это было так неожиданно, так… старомодно и безумно мило. Она неловко улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается по щекам, и положила свою руку в его.
Его пальцы сомкнулись вокруг её ладони – тёплые, твердые, уверенные, но не сжимающие. Его другая рука осторожно легла ей на талию, едва касаясь, оставляя пространство для воздуха и сомнений.
И они начали двигаться. Это не был танец в привычном смысле. Не было шагов, ритма, музыки кроме той, что шла от земли и неба. Сначала Джексон просто повёл её, медленно кружа на месте, как будто проверяя, не сбежит ли она. Песок под ногами мягко поскрипывал. Аманда засмеялась, смущенная и растерянная, позволяя ему вести.
А потом что-то изменилось. Его рука на её талии чуть напряглась, направляя её разворот, и в его движении появилась лёгкая, но чёткая уверенность. Он перестал просто кружить её. Он начал вести. Один плавный шаг, другой, лёгкий поворот под рукой. Он оказался удивительно грациозным для такого коренастого, земного человека. Он вёл её вдоль воображаемой линии у самой кромки воды, где отражение луны дрожало под их ногами.
Аманда перестала думать. Она просто следовала за его телом, за тихим, почти неощутимым давлением его руки. Их взгляды встретились и зацепились. В его серо-голубых глазах, обычно таких спокойных, плясали лунные блики и что-то ещё – сосредоточенная нежность, которая заставила её дыхание перехватить.
И тогда он притянул её ближе.
Не резко. Не страстно. А постепенно, неотвратимо, как прилив подтягивает к берегу песчинку. Расстояние между ними исчезло. Теперь его рука уверенно лежала на её спине, чувствуя каждый позвонок сквозь тонкую ткань кофты. Её ладонь покоилась на его плече, и она ощутила под пальцами твердые мускулы и тепло, исходящее от него. Они почти не двигались теперь, лишь слегка покачивались на месте, их тела слились в один силуэт на фоне серебряной воды.
И тут оно накрыло их обоих. Это странное, почти физическое притяжение. Не просто близость двух тел. А ощущение, будто две половинки сложного механизма, долго валявшиеся врозь, наконец встали на свои места с тихим, идеальным щелчком. В воздухе между ними заискрилось, стало густым и теплым. Аманда почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки, а её сердце забилось уже не от смущения, а от чего-то глубокого и тревожного.
Джексон тоже почувствовал это. Его дыхание стало чуть глубже. Он наклонил голову, и его щека почти коснулась её виска. Она могла чувствовать лёгкое касание его дыхания на своей коже.
– Вот видишь, – прошептал он, и его голос был низким, бархатным, вибрирующим у неё в самом центре груди. – Даже без музыки… можно услышать ритм.
Они замерли. Танец закончился, но они не разъединились. Просто стояли, прижавшись друг к другу, в самом центре лунной дорожки, слушая, как их сердца выстукивают новый, общий ритм на фоне вечной симфонии ночи. И в этом молчании, в этом притяжении, было начало чего-то такого важного, что все слова вдруг показались им ненужными и пустыми.
Глава 4: По дороге с друзьями.
Настоящее время.
Август, 2019Жила-была Девочка, и была у неё Собака. Не та, что с бантиками и послушными трюками, а та, что с душой бурной, как весенний ручей. Она гоняла кур, оставляла на ковре следы лап, воровала сосиски со стола и, случалось, грызла Девочкины туфли. Но зато когда Девочке было грустно, Собака ложилась головой ей на колени и слушала-слушала тишину, пока грусть не уходила. Когда Девочка смеялась, Собака носилась по дому, махая хвостом так, что сметала всё на своём пути, делясь радостью без остатка.
Но однажды Собака совершила ошибку. Она, в пылу игры, опрокинула любимую вазу Девочки. Та, ахнув от горя и гнева, указала на дверь.
– Вон! – сказала она. – Ты – непослушная, ты – плохая! Мне нужна собака, которая не будет меня огорчать!
И выгнала Собаку в холодную ночь.
Скоро у Девочки появилась Новая Собака. Идеальная. Она сидела по команде, лежала по первому слову, никогда не шумела и не портила вещей. Девочка гладила её по аккуратной головке и думала: «Вот, теперь у меня всё как надо». Но дом стал тихим. Слишком тихим. Смех теперь не взрывался громким лаем, а слезы высыхали сами – идеальная собака просто смотрела на неё пустыми, послушными глазами. Тоска поселилась в сердце Девочки. Она поняла, что любила не послушание, а ту дикую, преданную душу, которая любила её несмотря ни на что.
Тогда она бросилась искать свою старую Собаку. Обшарила все улицы, звала до хрипоты. И нашла.
Её Собака жила в старом сарае на окраине, с Мальчиком, у которого были добрые, но грустные глаза. Собака была сыта, ухожена и… счастлива. Увидев Девочку, она не бросилась к ней. Она лишь насторожила уши и смотрела темным, мудрым взглядом, в котором читалась не злоба, а память. Память о предательстве, когда её любовь обменяли на удобство.
– Иди ко мне! – взмолилась Девочка. – Я всё поняла! Я была неправа!
Но Собака сделала шаг назад, к ногам Мальчика.
А Мальчик погладил её по голове и тихо сказал:
– Она мне рассказала про вазу. И про холодную ночь. Я тоже однажды разбил сердце своей маме, но она всё равно меня любит. Я научился у неё – даже за большие грехи можно любить. Просто любить. Вот мы и любим друг друга.
Девочка смотрела, как её бывшая Собака прижимается к Мальчику, махая хвостом уже для него. А её Новая, идеальная Собака сидела у её ног в полной, бездушной тишине.
Так и ушла Девочка ни с чем. Она обрела послушание, но навсегда потеряла ту единственную любовь, которая не боялась её недостатков и любила её не за, а вопреки. И её дом, чистый и правильный, навеки наполнился самым страшным одиночеством – одиночеством среди безупречной, но безжизненной тишины.
Мораль сказки: Любовь – это не сделка за хорошее поведение. Это дар, который дают, несмотря на сломанные вазы. И если ты однажды оттолкнешь преданное сердце за его неидеальность, оно может найти приют у того, кто знает цену прощению. И тогда тебе останется лишь пустота, убранная до блеска.
Спустя неделю вечерние ритуалы в доме на Мейн-стрит стали обретать привычные, уютные очертания. В гостиной пахло попкорном, который Нина щедро сдобрила маслом, и вечерней прохладой, вливающийся в приоткрытое окно.
Аманда устроилась в углу дивана, поджав под себя ноги, и смотрела на экран, но взгляд её был рассеянным. По телевизору шла какая-то бойкая романтическая комедия: героиня, успешная, но одинокая горожанка, приехала в маленький родной городок, случайно сталкивалась с бывшим школьным «занудой», а теперь – чертовски привлекательным владельцем ранчо, и между ними завязалась перепалка, полная неловких ситуаций и споров о том, где «настоящая жизнь».
– Смотри-ка, – с ухмылкой протянула Нина, тыкая вилкой в очередной пухлый шарик попкорна. – Прямо как твоя история. Только у них там, кажется, корову вместе ловить пришлось, а вы с Джексоном, надеюсь, до такого не дошли?
– Мам! – Аманда закатила глаза, но чувствовала, как предательский румянец заливает щеки. – Мы просто… погуляли. Один раз.
– Один раз, который длился до полуночи, если верить моим подсчетам по свету в окне, – невозмутимо парировала Нина, но в её глазах искрилось одобрение. – И что? Будут ещё «просто прогулки»?
На экране герой смотрел на героиню тем самым многозначительным, «ковбойским» взглядом, и Аманда поймала себя на том, что сравнивает его с Джексоном. У того взгляд был глубже. Тише. Настоящее.
– Не знаю, – честно ответила она, отводя глаза. – Он… занят. Ранчо. А я… я еще сама не понимаю, что делаю.
Нина кивнула, понимающе. Она не стала давить. Вместо этого, когда фильм подошёл к кульминации – герои наконец признавались в любви на фоне фейерверка на городском празднике – она вдруг сказала:
– Кстати о праздниках. Послезавтра открывается летняя ярмарка. Начинается, как всегда, с парада на Мейн-стрит в полдень.
Аманда оторвалась от экрана. Ярмарка. Это был не просто праздник. Это было сердце лета в Стелл-Крике. Воспоминания нахлынули волной: липкая вата сахарной ваты на пальцах, визг на скрипучих аттракционах, пыль, поднятая ковбойскими сапогами на танцполе, и волнующий запах жареной во фритюре еды, смешанный с ароматом сена и скота.
– Парад… – протянула она. – Мы с Рози всегда пробирались в первый ряд, чтобы ловить конфеты, которые бросали с машин.
– И получали по лбу увесистой карамелькой от шерифа, – со смехом добавила Нина. – Помню. В этом году, говорят, будут новые аттракционы. И конкурс на лучшее варенье, я своё ежевичное отправляю. А вечером, как водится, танцы под живую музыку у главной сцены.
Она посмотрела на дочь с лукавым прищуром.
– Джексон Торн обычно участвует в родео-шоу на ярмарке. В заезде на ранчовых лошадях. Говорят, он неплох. Если, конечно, тебе интересно такие вещи посмотреть.
Аманда притворилась, что полностью поглощена финальными титрами фильма, но сердце её совершило глупый, радостный кульбит. Ярмарка. Танцы. Джексон на лошади. Это было уже не абстрактное «возможно, увидимся». Это была конкретная дата, место и повод. И повод был таким… таким настоящим. Не лунным озером, а шумным, пыльным, живым праздником, где всё было просто и ясно.
– Может, и посмотрю, – сказала она как можно небрежнее, вставая, чтобы унести пустую миску на кухню. – Если ничего другого делать будет нечего.
Нина лишь улыбнулась, зная, что эта показная небрежность – лучший признак настоящего, большого интереса. Она выключила телевизор, и в комнате воцарилась уютная тишина, наполненная лишь стрекотом сверчков за окном и сладким предвкушением праздника, который вот-вот должен был ворваться в их размеренную жизнь.
***
День перед ярмаркой висел в воздухе Стелл-Крика плотным, раскаленным маревом, но по главной аллее, ведущей к выставочным павильонам, гулял свежий ветерок, приносящий запах свежескошенной травы и свежей краски. По всему пути царила лихорадочная активность: рабочие с грохотом собирали аттракционы, развешивали гирлянды, а фермеры выгружали из грузовиков тыквы размером с колесо.
Среди этого хаоса прогуливались Рози и Джастин, держась за руки. Джастин, в своей неизменной черной футболке с едва заметным принтом какой-то культовой пост-панк группы и в потертых джинсах, смотрел на происходящее с легкой, снисходительной улыбкой, как будто наблюдал за странным, но милым ритуалом неизвестного племени. Рози, напротив, сияла, впитывая предпраздничную суету.
– Смотри, они уже колесо обозрения ставят! – восторженно дернула она его за руку. – Обещаю, мы обязательно прокатимся на самом верху, даже если тебя будет укачивать от всей этой… синхронной радости.
– Ради тебя я выдержу даже синхронную радость под аккомпанемент кантри-музыки, – парировал Джастин, и его темные глаза смягчились, глядя на неё. – Но это в последний раз. В Остине на Соут-бай-Саунд фестивале будет настоящая музыка. И никаких конкурсов на самое большое животное.
Разговор плавно перетёк к их будущему, как это часто бывало в последнее время.
– Я вчера говорил с прорабом, – сказал Джастин, чуть замедляя шаг. – Гипсокартон в гостиной уже почти закончили. Электрики на следующей неделе подключают свет в студии. Если всё пойдет по плану… к концу лета дом будет готов. Окончательно. Пригоден для жилья.
Он остановился, развернул её к себе. В его взгляде, обычно таком ироничном и отстраненным, теперь горела тихая, невероятно тёплая уверенность.
– Я обещал тебе, что заберу тебя из этой библиотечной пыли и увезу туда, где у тебя будет своя лаборатория для всех этих жуков и странных трав, которые ты собираешь. И я это обещание выполняю. Как только последний гвоздь будет забит, я приеду за тобой. На самом быстром, не проклинающем бензин, грузовике, какой смогу найти.
Рози смотрела на него, и её сердце наполнялось такой смесью любви и благодарности, что она едва могла дышать. Он не говорил о кольцах или помпезных жестах. Он говорил на своём языке – о гипсокартоне, гвоздях и готовом доме. И для неё это было самым романтичным признанием на свете.
– Ты знаешь, – прошептала она, – когда ты говоришь о проводке и сроке сдачи объекта, у меня мурашки по коже. Это ненормально?
Джастин рассмеялся, тихим, сдержанным смехом, который был похож на далёкий раскат грома.
– Совершенно ненормально. Как и всё в тебе, Рози Каллен. – Он притянул её ближе, игнорируя проходящего мимо рабочего с рулоном проводов. – Ты – самое нелогичное, прекрасное и дикое явление, которое когда-либо случалось в моей упорядоченной вселенной сломанных магнитофонов и орхидей. И я не могу дождаться, чтобы наконец запереть тебя в наших с тобой четырёх стенах и наблюдать, как ты заполняешь их своим хаосом.
Их лица были так близко, что она видела каждую ресницу, тень от его щетины, глубокую искренность в его тёмных глазах. Суета ярмарки вокруг них исчезла, растворившись в гуле на заднем плане.
Он наклонился, и их губы встретились. Это был не стремительный, страстный поцелуй. А медленный, невероятно нежный и обещающий. Поцелуй-обет. Поцелуй, в котором было прощание со старым и терпеливое ожидание нового. В нём чувствовалась прохлада его губ, чуть сладковатый привкус от выпитого ранее кофе и вся та тихая, непоколебимая решимость, с которой он строил их общее будущее – кирпичик за кирпичиком, проводок за проводком.
Когда они наконец разъединились, дыхание Рози сбилось. Она прижалась лбом к его плечу, а он обнял её, крепко и надежно, прямо посреди аллеи, по которой уже несли первый призовой пирог для конкурса.
– Конец лета, – повторила она, и слова звучали как заклинание, как отсчёт времени до начала их настоящей, взрослой жизни. – Я готова ждать.
– Я тоже, – ответил он, целуя её в макушку. – Но не буду. Буду торопить этих строителей как одержимый.
Спустя час, уже основательно проголодавшись от ходьбы и разговоров, Рози и Джастин свернули в тенистый переулок с рядами палаток местных ремесленников, которые начинали выставлять свой товар к завтрашнему открытию. Здесь пахло кожей, воском, сушёными травами и свежей стружкой.
– Надо купить что-нибудь для Тори, – сказала Рози, разглядывая стойку с украшениями из полудрагоценных камней. – Она обожает такие штуки. А для Аманды… – Она задумалась, перебирая браслеты. – Ей нужно что-то… обнадеживающее. Что-то, что скажет «ты дома и всё будет хорошо».
Джастин, тем временем, прицелился к ларьку старого часовщика, где среди хитросплетений шестерёнок и циферблатов лежали необычные карманные ножи и брелоки ручной работы.
– Для Коула, – коротко пояснил он, выбирая нож с рукоятью из оленьего рога. – Надежный инструмент. Он оценит.
Пока Рози размышляла между серьгами из бирюзы и браслетом из кованого серебра с крошечной подковой – на удачу, – её взгляд случайно упал на знакомую фигуру у соседней палатки с вышивкой и льняными скатертями. Это была Нина, мать Аманды. Она придирчиво разглядывала узор на дорожке, но выражение лица у неё было озабоченное, а не праздничное.
– Миссис Рид! – окликнула её Рози, подходя ближе.
Нина вздрогнула и обернулась. Увидев Рози, её лицо прояснилось, но тревога в глазах не угасла.
– Рози, дорогая! И… Джастин, да? – Она кивнула ему, и тот ответил почтительным, лёгким наклоном головы. – Выбираете подарки к ярмарке?
– Да, пытаемся угодить всем, – улыбнулась Рози. – Как Аманда? Готова к завтрашнему веселью?
При упоминании дочери лицо Нины снова помрачнело. Она отложила скатерть и понизила голос, хотя вокруг кроме них никого не было.
– Честно? Я беспокоюсь. Последние три дня она… как улитка в раковину заползла. Из своей комнаты почти не выходит. Сидит, что-то читает, в телефон смотрит, но взгляд… отсутствующий. Будто снова куда-то убежала, только телом здесь.
Рози обменялась тревожным взглядом с Джастином.
– Но она же… после того разговора с вами, после прогулки с Джексоном… казалось, полегчало.
– Так и было! – Нина развела руками. – Неделю она просто светилась. Помогала по дому, с отцом шутила, даже пирог со мной испекла. А потом… будто тумблер щелкнул. Снова замкнулась. Но странно…
Нина сделала паузу, оглядываясь, и её голос стал ещё тише, доверительным.
– Вчера Коул за ужином как бы между прочим сказал, что видел, как Джексон Торн на ранчо новую ограду ставит, работу кипит. И знаешь что? Аманда, которая весь вечер молчала, как рыба, вдруг подняла голову. И глаза у неё… ну, не то чтобы просияли, но оживились точно. Спросила, какую именно ограду, сложная ли работа. Потом, правда, снова в себя ушла. Но эту искру я заметила. Стоит произнести “Джексон Торн” – и она вся настороже, как оленёнок на водопое.
Рози задумалась. Три дня затворничества… Это был явно не просто послеотпускной блюз. Что-то случилось. Или, что более вероятно, не случилось. Не было нового звонка. Новой прогулки. После того вечера у озера, который явно был для них обоих чем-то большим.
– Вы знаете, миссис Рид, – осторожно сказала Рози, – иногда, чтобы сделать шаг вперёд, люди сначала отшатываются назад. Боятся. Особенно если шаг этот… навстречу чему-то настоящему. Аманда долго строила стены. Их страшно ломать.
Нина вздохнула, кивнув.
– Знаю, солнышко, знаю. Может, завтра на ярмарке её развезет. Музыка, люди, может, и он там будет… – Она с надеждой посмотрела на Рози. – Ты с ней завтра увидишься? Может, поговоришь по-девчачьи?
– Обязательно, – твёрдо пообещала Рози. – Мы с ней найдём общий язык. И уж на танцы вечером я её точно вытащу, даже если придётся волоком тащить.
Поблагодарив Нину и попрощавшись, Рози взяла Джастина под руку, но мысли её были уже далеко. Она снова взглянула на браслет с подковой. Да, это был идеальный подарок. Не просто «на удачу». А как намек. Намек на то, что иногда, чтобы поймать своё счастье, нужно просто выйти из стойла. И завтра, на ярмарке, она обязательно поможет Аманде это сделать.
***
Вечер спустился на Стелл-Крик, окрасив небо в глубокие синие тона с полоской багрянца на западе. В комнате Аманды горел только маленький бра, отбрасывая тёплый круг света на стол, заваленный старыми альбомами и коробками.
Она сидела на ковре, медленно перебирая детские рисунки, выцветшие школьные грамоты и смешные открытки от Рози. Каждый листок был порталом в то время, когда мир казался проще, а боль – острее и понятнее. Она разглядывала свой автопортрет в выпускном платье – глаза девочки с рисунка смотрели на неё с безграничным доверием и надеждой. Куда ты смотрела, глупышка? – мысленно спросила она ту себя. На призрак, на иллюзию.
Тишину нарушила вибрация телефона. На экране светилось имя Рози. Аманда вздохнула, отложив рисунок, и приняла вызов.
– Манди! Ты не поверишь, какая новость прилетела, как шмель в улей!» – голос Рози звенел с другой стороны, полный того самого заразительного возбуждения, перед которым было невозможно устоять.
«Привет, Роз. Что случилось? Пирог кто-то выиграл до начала ярмарки?»
«Лучше! Помнишь Кристен Спарк? Ну, ту, что всегда могла списать контрольную по химии у всего класса, не моргнув глазом?»
В памяти Аманды всплыл образ – девушка с озорными карими глазами и вечной улыбкой, которая знала все ответы и половину секретов школы. «Конечно, помню. Она же уехала в Даллас учиться на юриста, кажется».
«Так вот, она не просто юрист! Она – миссис Бейкер вот уже пять лет как!» – торжествующе провозгласила Рози.
Аманда нахмурилась. Фамилия что-то звенела.
«Бейкер…»
«Давид Бейкер! Тот самый высокий, тихий парень, который приехал в наш выпускной класс вместе с Джастином! Ну, помнишь, они вдвоём на задней парте сидели, как два мрачных ангела?»