Оценить:
 Рейтинг: 4.6

Приходи к нему лечиться…

<< 1 2 3 4 5 6 7 >>
На страницу:
4 из 7
Настройки чтения
Размер шрифта
Высота строк
Поля
Да, через подруг сестрицу не отыскать, да и версия с морем звучит весьма правдоподобно. Если Сашке надо было где-то спрятаться, почему не сделать это с комфортом? Купила горящий тур, и адье! А если прибавить к перечисленному рассказ соседки о том, что Александра незадолго до отъезда перекрасилась в блондинку и сделала стрижку, как у Оксаны, то можно предположить, что следили не за Оксаной, а за Сашкой. То есть ее принимали за сбежавшую сестру. И, кажется, эта аферистка специально ее подставила!

Воистину, подлость человеческая безгранична! Оксана почувствовала, как у нее заныло сердце. Все-таки одно дело детские обиды, а другое – игра чужой жизнью. Как она могла? Оксана сидела несчастная и подавленная, ей ничего не хотелось, только уехать поскорее домой и больше никогда не общаться с родственниками, ни при каких обстоятельствах.

Глава 4

Вывел Оксану из этих размышлений звонок в дверь. Она сразу же встряхнулась и, запахнув поплотнее халат, на цыпочках подкралась к двери и заглянула в глазок. По счастью, это была всего лишь соседка Анна Михайловна.

– Простите за позднее вторжение, – любезно проговорила дама. – Но я выходила на балкон подышать вечерним воздухом и увидела, что у вас горит свет. – Оксана недоуменно кивнула, пытаясь сообразить, что на этот раз могло вызвать соседское недовольство. – А у меня, знаете ли, бессонница, вот я и подумала, не пригласить ли мне вас на чашечку чая, посидим, пополуночничаем? Но если вы уже ложились… – тактично добавила Анна Михайловна, бросая взгляд в квартиру.

– Нет, нет. То есть да, я… – Тут Оксана с удивлением поняла, что не прочь попить чаю с соседкой, чтобы хоть немного развеять накатившуюся на нее депрессию.

Маленький чайный столик в комнате был уже накрыт, угощение было скромным, зато беседа увлекательной. Анна Михайловна, проявив поразительную чуткость, ни словом не обмолвилась о дневном происшествии, напротив, обретя в лице Оксаны благодарного слушателя, с удовольствием делилась воспоминаниями о своей творческой жизни. Сперва Оксана лишь рассеянно кивала головой, радуясь, что от нее не требуют активного участия в разговоре, но Анна Михайловна, как натура артистическая, оказалась прекрасным рассказчиком, а ее истории были полны юмора и эмоционально наполнены, и Оксана не заметила, как увлеклась и, позабыв о собственных невзгодах, с интересом слушала театральные байки. Поскольку некоторые из историй вряд ли могли иметь место в реальной жизни.

– И тут представьте себе, у меня пропадает голос! – всплеснув руками, продолжала очередную историю Анна Михайловна. – Может, нервный спазм от волнения? Все-таки театральный фестиваль, чужая сцена. Оркестр играет, что делать? Так я, представляете, чтобы окончательно не опозориться, целых пятнадцать минут фламенко танцевала, ну или что-то очень на него похожее! Овации были такие! Мне стоя аплодировали!

– Вы так хорошо танцуете? – искренне восхитилась Оксана.

– Что вы, просто от страха так зажгла, что сама удивилась, да еще и молодость! – махнула рукой Анна Михайловна. – А вот когда мы премьеру одной советской оперы давали в Театре оперы и балета в Улан-Удэ, как раз какой-то юбилей советской власти был, в зале весь партер партийными работниками заполнен…

– А как спектакль назывался? – уточнила Оксана, чтобы лучше представить себе происходящее.

– Да я уж и сама толком не помню, мы и исполняли-то его раза три, не больше, что-то героическое из колхозной жизни. Полная чушь! – страдальчески закатила глаза Анна Михайловна. – Так вот, начинается второй акт, жуткое напряжение, то ли белые на пороге, то ли махновцы, надо срочно документы спасать, а может, овец, не помню, но только на сцене нас всего двое, я и Павлик Семенюк. В зале тишина гробовая, начальство в темноте таращится. Паше надо первому вступать, потом оркестр, а у него глаза бешеные, ну, думаю, все ясно, партию забыл. И ведь не подскажешь никак, в такой-то тишине. И вот, когда сердитое покашливание из правительственной ложи раздалось, Пашка с перепугу как запоет арию Трубадура из «Трубадура» Верди. Этакое любовное послание среди накала классовой борьбы. Я чуть в обморок от ужаса не упала. А он ничего, поет и глаза закатывает.

Но беда была в том, что в зале, помимо начальства, молодые деятели искусств на галерке сидели, и слышу я, как оттуда совершенно неприличные смешки раздаваться начали. Я от первого шока уже оправилась, пора, думаю, ситуацию спасать, пока начальство не очнулось. А у Павлика полный ступор: глаза застывшие, но рот открывает исправно и останавливаться не собирается. Он тогда как раз присвоения звания «Заслуженный артист» ждал, так вот за такие фокусы его навсегда лишиться можно было, тем более что в кулисах уже наш парторг в полуобморочном состоянии вовсю семафорил, чтобы Пашку со сцены убрали. Оркестр молчит, дирижер не может решить, что делать – Павлику подыгрывать или что положено исполнять, потому как автор в зале.

– И что же вы? – с замиранием сердца спросила Оксана, представив себе этот публичный конфуз.

– Вскинула я руку и во всю мощь, чтобы Павлика заглушить, как запою «Не время, товарищ, враг на пороге!», дирижер тоже опомнился и, уже не дожидаясь злосчастного Павлика, заиграл его партию, тот очнулся, и ситуацию кое-как вытянули. Правда, Павлик после этого спектакля в больницу с сердечным приступом загремел, от страха. Но «заслуженного» ему все же дали.

Оксана с улыбкой покачала головой.

– Ой, что-то мы с вами совсем засиделись, – подавляя зевок, проговорила довольная, благодушно настроенная Анна Михайловна, поглядывая на часы. – Пора по кроваткам, баиньки.

Оксана взглянула на часы, они показывали начало третьего – ничего себе, посидели. Распрощавшись с Анной Михайловной, Оксана отправилась к себе.

Каким-то странным образом настроение после общения с пожилой певицей у Оксаны совершенно переменилось. Возможно, так на нее подействовали оптимизм и привычка не сдаваться, которые неизменно демонстрировала Анна Михайловна в самые сложные моменты своей жизни. Оксане расхотелось бежать домой поджав хвост, а захотелось разобраться в происходящем. Конечно, Сашка поступила подло, но, возможно, ситуация не так уж и ужасна, как Оксана себе напридумывала. А с другой стороны, что, если сестра попала в беду и ей нужна помощь? В конце концов, охотятся они именно за Сашей, и вполне возможно, ей надо было выиграть время, может, она ни в чем не виновата? Чтобы это понять, Оксана должна сесть, успокоиться и все хорошенько обдумать, а потом уже решать – помогать сестре или нет.

Что же та наделала? И что теперь делать Оксане? Вот два главных вопроса, на которые надо найти ответы!

Оксана прошла в кухню, сварила себе крепкий кофе и впервые в жизни пожалела, что не курит: хотелось успокоить чем-нибудь звенящие от напряжения нервы.

Итак, начнем сначала. Сашка что-то натворила, перекрасилась, сбежала из дома, прервала все связи и затаилась. Ее квартиру обыскивали, за ней, то есть за Оксаной, следили и даже обыскивали в лифте. Вспомнив все подробности последних событий, особенно обыск в лифте, Оксана почувствовала, как ее бросило в жар, и скинула халат, а потом пробежалась по квартире, чтобы снять напряжение. «Во что же эта мерзавка вляпалась и во что втравила меня?» – снова рассердилась Оксана. Поразмыслив, она пришла к выводу, что Сашка, скорее всего, что-то украла, спрятала и требует за это выкуп. А иначе почему не возвращается и прячется? Причина, по которой Оксана все еще жива и ее не пытали, проста: Сашка наверняка припугнула своих жертв (хотя жертва скорее она, Оксана). Она заявила им, что где-то есть запись, или копия документа, или еще какие-то опасные материалы, и что, как только с ней случится неприятность, или она не перезвонит, или еще чего-то не сделает, компромат будет направлен в прокуратуру, в полицию, в Госдуму, на TV и так далее. Отсюда и мягкость методов воздействия. Но это пока. Пока у них терпение не лопнуло. В конце концов они придут к выводу, что Сашку проще грохнуть, а потом, не торопясь, искать компромат. А поскольку за Сашку они принимают ее, Оксану, то и грохнут именно ее.

«Ой, мамочки!» Оксана почувствовала ужасающую сухость в горле и снова отправилась в кухню, где осушила половину чайника. Прямо из носика. Потом проверила задвижку на входной двери, уселась на табуретку и продолжила размышления.

Где и что Сашка могла спереть? Наверное, где угодно? Впрочем, нет. На оборонных предприятиях она не бывает, со спецслужбами не сотрудничает, это уж точно. Подружки ее – такие же легкомысленные безобидные вертихвостки, как и Сашка. Значит, скорее всего, сперла на работе. Работает Сашка в дорогой частной клинике. Оксана немного взбодрилась. Вроде бы пока все логично. Что секретного можно украсть из клиники? Результаты чьих-то анализов? Вполне вероятно. Некоторые анализы, принадлежащие лицу публичному, могут вызвать скандал.

«Что может быть еще?» – решила не останавливаться на единственной версии Оксана. Сашка могла подслушать, а еще вернее – записать на телефон чей-то важный разговор или визит любовницы в отдельную палату. Обнародование таких фактов чревато большими скандалами. Клиника, в которой работает Александра, элитная, пациенты там лечатся непростые, она сама Оксане хвасталась, значит, оба варианта возможны. Есть еще четвертый, наименее приятный вариант: кто-то в больнице занимается торговлей наркотиками, и Сашка каким-то боком в это влезла. В последнем случае Оксана ей не помощник. А в других?

За окном незаметно растаяла короткая июньская ночь, а Оксана все сидела и размышляла, что ей делать. Уехать домой? А где гарантия, что неизвестные не решат использовать Оксану и ее семью как рычаг давления на Сашку? Той на них, конечно, наплевать, но злоумышленникам-то об этом неизвестно. И где гарантия, что ей вообще удастся уехать?

Но, с другой стороны, что она вообще может поделать в такой ситуации? Написать заявление в полицию? О чем? Что кто-то три дня назад обыскивал квартиру? Никто эти бредни и слушать не станет. Рассказать о нападении в лифте? Конечно, у нее есть свидетель, Оля, но и тут дело выглядит весьма сомнительным: ни телесных повреждений, ни кражи, на что именно она может пожаловаться? Да ее даже слушать не будут. Оксана устало покачала головой, глаза ее слипались, голова была абсолютно пуста, серые извилины давно уже дремали, и сколько ни пыталась Оксана их тормошить, никакого отклика из черепной коробки не доносилось. Утешив себя проверенной веками мудростью о том, что «утро вечера мудренее», она отправилась спать и уснула, едва коснувшись головой подушки, а когда проснулась, в голове ее имелся стройный, победоносный план, разумный и безопасный. Наверное.

Из дома в этот день Оксана не выходила. Только на часик выскользнула из квартиры, но подъезда не покидала, а сидела целый день в Интернете, собирая нужную информацию. А потом написала Сашке длинное, полное чувств и мыслей, письмо, упаковала чемодан и уселась до вечера перед теликом. В двенадцать вечера выключила свет и улеглась под одеяло, а уже в пять утра подпрыгнула от звонка будильника, быстренько натянула приготовленные с вечера джинсы и куртку, подхватила чемодан и бесшумно выскользнула из квартиры.

Втащить тяжеленный чемодан на чердак по хлипкой вертикальной железной лесенке дело нелегкое, но Оксана была девушкой предусмотрительной и сообразительной, а потому еще днем сплела из Сашкиных капроновых колготок веревку, привязала ее к чемодану и, поднявшись на чердак налегке, втянула следом чемодан, закрыла люк, перекрестилась. Вроде все обошлось, погони не было. По чердаку беглянка добралась до крайнего подъезда, слезла с чердака и просидела на подоконнике за лифтом до девяти утра, потом тихонько выскользнула из подъезда и, прикрываясь густыми зарослями кустов возле дома, свернула за угол, добежала до ближайшей остановки общественного транспорта и села в первую попавшуюся маршрутку, которая как раз ждала пассажиров. Сделав не менее пяти пересадок и окончательно убедившись, что хвоста нет, Оксана добралась, наконец, до метро и приступила к исполнению второй, не менее сложной и опасной части плана.

Глава 5

Аглая Викентьевна Лунина возвышалась в проеме распахнутой входной двери, величественная и недосягаемая в своем неприступном великолепии, как императрица Екатерина II на посольском приеме.

Строгое коричневое платье, украшенное белым воротником из плетеных кружев, шло Аглае Викентьевне ничуть не меньше, чем парча и бриллианты великой императрице, седые, коротко стриженные в форме каре волосы, жесткие, с крупными завитками, обрамляли открытое решительное лицо с несколько крупными для женщины чертами, главным достоинством которого были яркие, полные огня и жизни серо-голубые глаза.

Аглае Викентьевне было уже за семьдесят, но спину она держала прямо, голос ее был чистым и звучным, а манеры столь же властны, как и сорок лет назад.

Проживала Аглая Викентьевна одна в огромной трехкомнатной квартире в центре города, была профессором истории и большую часть жизни посвятила изучению революционного наследия своего великого предка, декабриста Михаила Сергеевича Лунина.

Жила Аглая Викентьевна одна, навещала ее только домработница Нина, такая же пожилая, как сама Аглая Викентьевна, женщина, проработавшая у нее почти четверть века. При этом Аглая Викентьевна не была одинока, у нее имелись две дочери – Ирина и Татьяна, и две внучки, уже совершенно взрослые самостоятельные девицы. Но и с дочерями, и с внучками она виделась не часто, как правило, раз в год, в день рождения Михаила Сергеевича, чей светлый героический образ освещал жизнь и придавал смысл существованию Аглаи Викентьевны.

Впрочем, и эта традиция за последние годы почти умерла. Одна из дочерей Аглаи Викентьевны давно уже жила в другом городе, а зять и вторая внучка не испытывали к своему великому родственнику должного почтения и давно уже не были у Аглаи Викентьевны желанными гостями. Оставалась дочь. Но и с этим единственным близким ей человеком у Аглаи Викентьевны отношения были холодными и лишенными всякого доверия.

Когда-то давно, когда муж Аглаи Викентьевны еще жил с ними, они были обычной счастливой семьей, но уже тогда увлечение Аглаи Викентьевны своим знаменитым предком превышало простой научный интерес. Семья Луниных на протяжении многих поколений хранила память о доблестном декабристе и гордилась своими корнями, но в ее лице знаменитый предок, кажется, обрел наиболее страстного и преданного поклонника, если не сказать фаната.

Еще будучи школьницей, она с гордостью несла свою фамилию, всей жизнью доказывая, что достойна этой чести. Она была принципиальной, пылкой, решительной пионеркой, комсомолкой и строительницей светлого будущего, ради которого декабрист Лунин вышел на Сенатскую площадь и отправился на каторгу. Сама она ни в каких актах социальной борьбы замечена не была, но зато много ратовала, агитировала, призывала, в основном на примере своего великого предка. Редкий государственный праздник в школе Аглаи Луниной обходился без ее традиционного доклада о восстании декабристов. В университете Аглая была не менее активна, решительна и принципиальна, чем вызывала неизменное уважение студентов и педагогов. Хотя и здесь никаких особых дел за ней не числилось. Она не ездила на БАМ, не поднимала целину, не возводила в тайге новые города, но образ знаменитого предка незримо стоял за ее плечами. Аглая закончила аспирантуру и продолжила научную деятельность. Еще в университете она вышла замуж за своего однокурсника, Володю Карпова, юношу заурядного, из ничем не примечательной семьи, но оценившего выпавшую ему честь и с радостью согласившегося после свадьбы сменить свою фамилию на фамилию жены. Володя по окончании вуза выдающейся карьеры не сделал, а отправился преподавать историю в самую обычную школу. После нескольких лет ожидания у супругов одна за другой родились две дочери. Аглая Викентьевна, целиком посвятившая себя изучению великого наследия революционного предка, не могла заниматься детьми, а потому Владимир Терентьевич стал дочерям и отцом и матерью. Они с девочками даже слово такое придумали «мапа». Он водил их в сад, в ясли, в школу, на кружки и секции, читал им книжки, варил кашки, гулял, учил уроки, был для них всем. А потом папу прогнали. Когда девочкам исполнилось двенадцать и одиннадцать лет соответственно, Аглая Викентьевна вдруг разглядела, что живет с человеком мелким, безразличным, не одухотворенным никакой идеей, с мещанином, который растит ее детей и оказывает на них тлетворное влияние. И она развелась, вычеркнув Владимира Терентьевича из своей жизни и жизни своих дочерей со свойственной ей решительностью, запретив все контакты. Дети разлуку с отцом перенесли тяжело, практически возненавидели мать, которая отлучила их от единственного родного, любящего человека. Аглая Викентьевна отмахнулась от их детского горя, как от пустого каприза избалованных, испорченных барышень, и отдала в интернат для одаренных детей. Владимир Терентьевич разлуку перенес еще тяжелее, у него началась серьезная сердечная болезнь, и он умер раньше, чем дочери, достигнув совершеннолетия, смогли сами распоряжаться своей судьбой и переехать к нему, о чем мечтали все годы разлуки.

Едва окончив школу, девочки поступили в вузы, собрали свои вещи и навсегда покинули родительский дом, предпочтя проживание в съемной крохотной комнатке в коммунальной квартире, учебу на вечернем отделении и работу проживанию под одной крышей с черствой, жестокосердной, совершенно чужой им женщиной. Аглая Викентьевна их поступок расценила иначе – как проявление зрелых, самостоятельных личностей, не боящихся трудностей и готовящихся к нелегкой классовой борьбе, и рассказывала коллегам о поступке дочерей с гордостью.

Если старшая, Ира, более мягкая и похожая на отца, со временем смогла простить мать и даже поддерживала с ней некое подобие родственных отношений, то младшая, Таня, характером пошла в мать. Хотя, конечно же, и на нее оказал влияние добрый, полный любви, лишенный честолюбия отец. Она все же исполнила свою детскую клятву и поквиталась с Аглаей Викентьевной, нанеся ей удар болезненный и ощутимый.

Таня была умной, талантливой и очень волевой девочкой и, решив еще будучи подростком отомстить за отца, принялась неторопливо и целеустремленно искать болевую точку в, казалось бы, непрошибаемой броне своей матери. Ведь та ранила отца в самое сердце, пусть получит то же.

Она быстро нашла решение. Самым главным в жизни матери был их великий предок, отними у нее декабриста Лунина – что останется? ПУСТОТА!

Когда Таня в возрасте шестнадцати лет осознала сей факт, дальнейшая ее задача стала ясна и предельно понятна. Она поступила на исторический факультет и бросила все свои силы, время и настойчивость на доказательство единственного факта: они не являются родственниками декабриста. У Михаила Лунина не было детей, и все ныне живущие наследники являются потомками его ближайших родственников. Так вот, проявив завидную настойчивость и невероятные, нечеловеческие дотошность и предприимчивость, Таня провела глубокое исследование, более похожее на криминальное, нежели научное, и в своей кандидатской диссертации как дважды два доказала, что ни она лично, ни ее семья не являются потомками великого декабриста. Надо отметить, что на Таниной защите в президиуме на почетном месте сидела гордая Аглая Викентьевна, даже не подозревавшая, какой аспект жизни великого предка избрала для диссертации ее дочь, а лишь исполненная гордости от того, что благодаря ее трудам и усилиям дети выросли достойными членами общества и продолжателями дела великого предка.

И вот, когда основной вывод работы был озвучен, в зале повисла мертвая звенящая тишина. Ира, присутствовавшая на защите сестры и тоже заранее ни о чем не догадывавшаяся, увидев, как побледнело и напряглось лицо матери, побоялась, что та немедленно если не застрелит, то уж точно задушит отступницу. Но этого не произошло. Все в той же звенящей тишине Аглая Викентьевна со скрежетом отодвинула стул, молча тяжелой, чеканной поступью подошла к дочери и, отвесив ей наотмашь гулкую, как колокольный набат, пощечину, бросила сквозь зубы: «Диссидентка» – и вышла из аудитории, хлопнув дверью.

После ее ухода в зале поднялся невообразимый шум. В Таню летели громкие обличительные фразы, и сколько ни старался ее научный руководитель, сколько ни призывал коллег ценить научную истину, не поддаваясь влиянию авторитетов, сколько ни убеждал их в талантливости и глубине работы, Танина защита так и не состоялась. Научный и партийный вес ее матери был слишком велик, и никто из членов ученого совета, кроме ее научного руководителя, обладавшего не меньшими регалиями, более высокими научными званиями и мировой известностью, а также находясь в весьма преклонном возрасте, не отважился поддержать молодого ученого и высказаться в его защиту.

Но Таня на это и не рассчитывала. Цель ее работы была иной, и именно этой цели Таня в полной мере не достигла. Аглая Викентьевна не была раздавлена или сломлена, ощутив что-то вроде удара под дых, она просто отмахнулась от фактов и доказательств, не дав себе даже труда вдуматься в них. Она осталась глуха к ним, как гранитная скала, и так же несгибаема.

Вскоре после защиты Таня вышла замуж за талантливого молодого физика, с которым познакомилась во время своих изыскательских поездок по Сибири, и уехала в Новосибирск. После свадьбы она сменила фамилию, устроилась на работу в местный университет и сделала блестящую карьеру. Тема ее научных работ ничего общего с движением декабристов не имела. Никаких отношений с матерью она, естественно, не поддерживала.

Но спустя несколько лет, когда у Тани с Сашей родилась дочь, Танин муж, считая, что его теща, с которой сам он никогда лично знаком не был, пожилая и одинокая женщина, имеет право знать о появлении на свет внучки и что такое событие вполне может примирить мать и дочь, написал ей письмо, приложив к письму фото маленькой Оксаны.

Ответа он не дождался. Но с тех пор взял за правило посылать теще поздравительные открытки ко дню рождения и на Новый год, вкладывая в конверт фото любимой дочери.

А однажды, когда они в очередной раз всей семьей приехали в отпуск в Ленинград, Саша потихоньку от жены, на свой страх и риск отвез дочку в гости к Аглае Викентьевне. Вопреки здравому смыслу она не спустила их с лестницы, а впустила в квартиру. Аглая Викентьевна и сама не могла потом объяснить, что руководило ее порывом. Но с тех пор Оксана стала раз в год бывать у бабушки, хотя никогда не называла ее в глаза иначе как по имени-отчеству, и вообще плохо понимала, что это за бабушка такая? Бабушка у нее была Нюра, добрая, родная, теплая, самая-самая хорошая. А когда Оксана подросла, она стала сама подписывать бабушке открытки, на которые никогда не получала ответа. Единственным подарком, который она получила от ленинградской бабушки, была толстая монография о жизни какого-то декабриста Лунина, папа эту книжку у Оксаны забрал и куда-то спрятал, обещав отдать, когда она вырастет. Оксане было все равно, такие скучные вещи, как монографии, ее не интересовали.

<< 1 2 3 4 5 6 7 >>
На страницу:
4 из 7