Между двумя мирами

Голова ныла от недосыпа. Ночь прошла не как сон, а как медленный допрос – с паузами, с повторением одних и тех же вопросов.

Зачем он пришёл.

Почему она не ушла.

Что будет завтра.

Телефон на тумбочке мигнул экраном. Она перевернулась на бок, взяла его, открыла календарь. Расписание дня было, как всегда, плотным, как бетон:

09:00 – завтрак.10:00 – примерка.11:00 – звонок с организаторами свадьбы.13:00 – «свободное окно» (которое никогда не было свободным).16:00 – встреча с отцом и юристами.18:00 – ужин.

И новая строка, добавленная поздно ночью, когда она уже лежала в темноте и слушала, как по дому ходят тени:

15:00 – «Чай с семейством Сингх».

Без смайликов. Без уточнений.

Как диагноз.

Она уставилась на эти слова и вдруг очень ясно увидела: вчерашняя встреча в «Taj» по семейной версии называлась как-то вроде «координация с прессой». Их разговор, её дрожащие руки, взгляд Артёма – всё это в чужом мире превращалось в аккуратную строчку календаря.

Ложь становилась событием.

Там, где не было строки, ничего не существовало.

– Прекрасно, – сказала она в пустоту. – Теперь даже врать нужно вовремя.

Голос прозвучал хрипло. Как будто за ночь он сгорел.

Она встала. Пол был холодным, плитка – гладкой и равнодушной. В зеркале в ванной отразилась женщина, которую она до сих пор иногда не признавала. Слишком чёткие скулы, слишком спокойные глаза. Лицо человека, который научился не показывать, что ему страшно.

Она включила воду. Горячую – почти до боли. Пар поднялся быстро, заполнил маленькое пространство, стёр чёткие линии. Внутри пара было легче дышать. Там не было ни браслета на запястье, ни строк в календаре, ни строчки «чай с семейством Сингх».

Только тело, которое всё ещё принадлежало ей.

Она долго стояла под душем, пока кожа не покраснела, а мысли не стали вязкими. Её учили с детства: эмоции – слабость. «Ты должна думать о будущем семьи, а не о том, что ты чувствуешь, – говорил отец. – Чувства – это погода. Капризная, бесполезная. А решения – это архитектура».

Сейчас архитектура давила на неё со всех сторон.

Она вышла, вытерлась, накинула халат. На тумбочке мигнул другой экран – планшет отца. Он лежал там, как забытая бомба. На главной странице – общий семейный календарь, тот же, что в её телефоне, только у него доступ полноуровневый. Он мог добавлять, удалять, менять.

Она – только подтверждать.

Отметка о «чае» появилась вчера в 23:07. Автор: «R. Raj».

Отец всегда ставил инициал.

– Спасибо, папа, что заранее предупредил, – сказала она, хотя понимала: предупредить – это уже уступка. Раньше его начинало интересовать её расписание только тогда, когда она начинала от него отклоняться.

В дверь тихо постучали.

– Дивья? – голос матери был мягким, хрупким. – Ты проснулась?

– Да, мама.

Мать вошла, как тень. Сари нейтральных тонов, волосы собраны в идеальный узел, под глазами – тонкий слой консилера, который не скрывал усталость, а просто делал её приличной.

– Завтрак готов, – сказала она. – И… твой отец просил не опаздывать.

Они обе знали, что это значит: сегодня опоздание – не просто невежливость, а формальный повод для разговора.

– Семейный совет? – спросила Дивья.

Мать отвела взгляд.

– Он сказал… придут гости.

– Я видела, – кивнула она на планшет. – Чай.

Слово повисло в воздухе, как насмешка.

Мать подошла ближе, поправила складку на её халате – жест, который когда-то был привычкой, а теперь стал неудобством. Руки её слегка дрожали.

– Дивья… – начала она и замолчала.

– Что? – спросила дочь.

– Пожалуйста… – Мать сглотнула. – Пожалуйста, ничего не говори лишнего. Сегодня… не тот день.

– Для кого? – ровно спросила она. – Для меня или для них?

Мать не ответила. Только слегка сжала её пальцы – и это была единственная честная фраза утра.

Столовая напоминала выставочный зал: свет, отражения, правильные цветы в правильных вазах. Отец сидел во главе стола, как всегда, идеально собранный. Костюм, галстук, часы – каждый элемент говорил: «я человек, который держит ситуацию под контролем».

Только пальцы на чашке выдавали – сегодня контроля меньше.

– Доброе утро, – сказала Дивья, входя.

– Утро давно, – ответил он, не поднимая глаз. – Для кого-то.

Она села на своё место. Слуга появился сразу, как по сигналу, налил кофе, подвинул блюда. Всё в этом доме происходило так, будто невидимая рука нажимала кнопки.

– Сегодня придут Сингхи, – сказал отец, наконец поднимая взгляд. – Вирадж. Его мать. Возможно, старший брат.

– На чай, – произнесла она. – Я видела.

Он проигнорировал тон.

– Это… – он чуть замялся, подбирая слово, – важная встреча. Не формальная. Они хотят… увидеть, как ты живёшь. Какая ты.

«Как товар на складе,» – подумала она.

Голос вслух получился вежливым:

– Ты хочешь, чтобы я им понравилась?

– Я хочу, – сказал он, – чтобы ты не сделала глупостей. На данном этапе договорённостей это… недопустимо.

На минуту ей показалось, что он сам с трудом верит в то, что говорит. Но только на минуту.

– А что считается глупостью? – спросила она. – Делиться своими мнениями? Дышать? Смотреть не туда?

– Дивья, – строго сказал он. – Это не смешно.

– Мне не смешно, – спокойно ответила она. – Вот уже довольно долго.

Мать слегка повела плечом, как от удара. Отец сжал губы в тонкую линию. Несколько секунд за столом было слышно только лёгкое звяканье ложки о фарфор.

– То, что происходит, – это шанс, – произнёс он. – Для семьи. Для тебя.

– Шанс на что? – она подняла глаза. – На пожизненный контракт?

– На безопасность, – резко ответил он. – На место. На статус. На то, чтобы твоя жизнь не зависела от случайностей и whims людей вроде… – он осёкся, но она поняла, кого он имел в виду.

– Вроде него? – уточнила она. – Или вроде моего… старого друга, который умеет жить на съёмных квартирах?

Он посмотрел на неё долгим, усталым взглядом.

– Люди, не понимающие масштаб ставок, всегда думают, что бегство – это решение, – сказал он. – Твой брат так думал.

Имя не прозвучало, но висело между ними.

Викас.

Тот, кто ушёл не туда и не так, как хотел отец.

– И что с ним стало? – спросила она, хотя знала, что ответ не изменился за все эти годы.

– Его нет, – сказал отец. – Он потерял всё. Я не хочу, чтобы ты повторила его путь. Мне не нужна ещё одна смерть в живом теле.

Она опустила взгляд в чашку. Кофе был чёрным, гладким, как бездна.

– Тогда, может, не надо отдавать меня людям, у которых «смерть в живом теле» – отрасль бизнеса? – тихо сказала она.

Он резко поставил чашку на блюдце. Звук разрезал воздух.

– Ты не знаешь, о чём говоришь.

– Ты тоже, – ответила она. – Ты видел его вчера? Слышал?

Отец задержал взгляд на ней ещё секунду – и отвернулся.

– Одежда для встречи в гардеробной, – произнёс он, как приговор. – Без экспериментов, без «настроения». Всё должно быть… как надо.

Она усмехнулась.

– Как всегда, – сказала она. – Как надо.

Она выбирала платье так, как выбирают упаковку для товара. Ничего вызывающего, ничего слишком яркого, ничего, что могло бы быть интерпретировано. Кремовый, мягкий, спокойный цвет. Ткань, которая подчёркивает фигуру, но не бросается в глаза.

«Невеста, но ещё не жена», – подумала она.

Слуга помог застегнуть молнию на спине.

– Вы очень красивая, мем-сахиб, – выдохнул он, не удержавшись.

– Это не ко мне вопрос, – ответила она. – Это к стилистам.

Он смутился и исчез.

Она осталась перед зеркалом одна.

В отражении – женщина, которая, по идее, должна радоваться: хороший дом, богатый жених, будущий альянс, фотографии в журналах, «успешная история».

Внутри – пустота. Не чёрная, не драматическая. Просто ровная. Как белая комната, в которой кто-то поснимал все картины.

Она коснулась браслета на запястье – металлический, тяжёлый. Подарок от Вираджа. Тот самый, который он защёлкнул на ней так, будто ставил печать.

«Чтобы ты помнила, – сказал он тогда. – Ты моя невеста даже без кольца».

Она помнила.

– Пора, мем, – заглянула в дверной проём мать. – Они подъезжают.

Дом подготовился к визиту так же, как готовится к визиту высокопоставленных чиновников. На подъездной дорожке подмели каждую пылинку. В саду садовник проверил, чтобы не было сухих листьев. Слуги переоделись в форменные курты понаряднее.

Иногда Дивье казалось, что самому дому важно произвести впечатление не меньше, чем людям.

Она стояла в гостиной, у окна, откуда было видно ворота. Отец – у камина, спиной, будто случайно. Мать сидела на краю дивана, как на экзамене. На столике – чай, сладости, фарфор, который доставали только «для важных семей».

Моторы услышали раньше, чем увидели машины.

Сначала загудел один двигатель, потом второй. Во двор въехал не кортеж – всего две машины, но этого было достаточно. Первая – чёрный внедорожник с одинаковыми, как братья, мужчинами внутри. Вторая – седан, блестящий, как отполированная витрина.

– Не выходи, – тихо сказал отец, когда она чуть двинулась. – Пусть войдут сами.

«Ах да, – подумала она. – Мы же не подаёмся к столу. Нас подают.»

Дверь открылась. Сначала вошли двое из охраны – незаметно, но так, чтобы всё проверить взглядом. Потом – она, мать Вираджа: женщина в дорогом сари, с лицом, в котором косметологи исправили больше, чем генетика дала. Улыбка – дорогая, выученная, безупречная.

И следом – он.

Вирадж входил так, как входят в бар, где его знают. Без официальной серьёзности, без показного уважения – с лёгким, почти ленивым интересом. На нём был светло-бежевый костюм, слишком дорогой, чтобы быть удобным, и рубашка без галстука. Часы на запястье стоили, наверное, как весь годовой доход повара.

Но не это делало его заметным.

Он двигался с той расслабленностью, которую даёт уверенность: здесь не может случиться ничего, что будет против тебя.

– Мистер Радж, – произнёс он, и голос у него был тёплый, почти дружеский. – Рад наконец прийти к вам не только на переговоры.

Отец улыбнулся тем выражением, которое она знала: «улыбка для людей, которые тебе нужны».

– Вирадж, – сказал он. – Добро пожаловать. Дом открыт для вас.

«Дом-то открыт, – подумала она. – А я?»

Они обменялись рукопожатием – слишком долгим, слишком крепким, в этом рукопожатии было больше измерения сил, чем приветствия. Мать поднялась, перекинулась несколькими фразами с матерью Вираджа. Женщины делали вид, что интересуются платьями, благотворительностью и меню на свадьбе. Мужчины говорили о «рынках» и «ситуации в Дели».

Вирадж повернулся к ней только после того, как убедился, что все ритуалы выполнены.

– Дивья, – протянул он её имя, как слово из рекламы. – Ты сегодня выглядишь… опасно хорошо.

Она улыбнулась краешком губ.

– Для кого опасно? – спросила она.

– Для моих планов, – усмехнулся он. – Если ты будешь так отвлекать, я забуду, о чём вообще хотел говорить.

Мать хихикнула, как по сигналу. Отец сделал вид, что его это забавляет.

Вирадж подошёл ближе, нарушая дистанцию ровно настолько, чтобы никто не мог сказать, что это неуместно. Он пах дорогим одеколоном и чем-то ещё – смесью табака и чужих вечеринок.

– Можно? – он не дожидаясь ответа, взял её руку, коснулся губами. Формально – галантность. По ощущениям – клеймо.

– Присаживайтесь, – сказала мать. – Чай уже подан.

Они разместились в гостиной так, как предписывается в таких случаях: родителям – по краю, молодым – ближе к центру. Охрана растворилась где-то за дверями, но Дивья чувствовала их присутствие так же чётко, как чувствовала браслет на wrist.

Чай разливали молча. Слуги двигались быстро, бесшумно.

– Как прошёл вчерашний день? – спросила мать Вираджа, деликатно помешивая сахар.

– Насыщенно, – ответил отец. – У нас всегда много дел.

– У нас тоже, – хмыкнул Вирадж. – Бизнес не спит. Разве что иногда прикидывается мёртвым.

Он говорил легко, но в этой фразе был тот самый оттенок, который она уже слышала: для него «бизнес» и «люди» были словами из одного словаря.

– Я слышал, у вас были… гости в отеле, – небрежно бросил он, обводя её взглядом, как прожектором.

– В отеле всегда кто-то есть, – ответила она как можно более лениво. – На то он и отель.

– Ты знаешь, – сказал Вирадж, откинувшись на спинку дивана, – мне нравится, что ты не любишь прямые вопросы. Но иногда прямые вопросы экономят время.

– Это новый принцип управления? – спросила она. – Я думала, вы предпочитаете делать вид, что всё происходит само собой.

Он улыбнулся – не обиделся.

– Иногда, чтобы всё происходило «само собой», приходится очень стараться, – сказал он. – Но мы же не будем о работе. Мы же… семья.

Слово «семья» прозвучало так, будто он говорил «сеть».

Мать Вираджа подняла чашку, будто подтверждая: да, мы теперь одно целое.

Отец вежливо кивнул.

Мать поправила край сари.

А Дивья в этот момент вдруг отчётливо почувствовала, что находится в комнате, где четыре взрослых человека обсуждают её жизнь, как новый проект.

– Я, кстати, привёз тебе кое-что, – внезапно сказал Вирадж, словно вспомнив.

Он щёлкнул пальцами. Один из охранников появился в проёме, словно его и не было минуту назад, в руках – продолговатый футляр тёмного дерева.

– Подарки? – попыталась пошутить мать. – Мы ещё даже…

– Это не свадебное, – ответил он. – Это… обучающее.

Он взял футляр, поставил на стол перед Дивьей.

– Открывай, – сказал мягко.

Она мельком посмотрела на отца. Тот чуть заметно кивнул: «делай, как он говорит».

Она раскрыла крышку.

Внутри на чёрном бархате лежал кинжал. Не игрушка, не сувенир из туристической лавки. Настоящее, узкое, длинное лезвие, рукоять с инкрустацией, ножны из кожи. Всё это выглядело слишком нарядным для вещи, которой режут.

Мать чуть всхлипнула, но тут же взяла себя в руки.

Отец нахмурился – не от страха, от нелепости момента.

Вирадж улыбнулся шире.

– В нашем мире, – сказал он, – женщинам нужна защита. Иногда… своя собственная.

Он взял кинжал, вынул из ножен. Лезвие блеснуло.

– У меня есть друг, – продолжил он. – У него жену однажды попытались ограбить прямо у дома. Драгоценности, часы, всё такое. Она кричала, плакала, естественно. А я подумал: какой смысл в богатстве, если твои женщины не умеют держать в руках ничего, кроме бокала шампанского?

Он повернул кинжал так, что лезвие отразило свет.

– Я не хочу, чтобы моя жена кричала просто так, – сказал он. – Я хочу, чтобы, если она кричит… у того, кто её заставил, была на это причина.

Он вложил кинжал ей в руки. Рукоять была тёплой от его пальцев, тяжёлой, неожиданно удобной.

– Возьми, – тихо сказал он. – Привыкай к весу. Это не украшение. Это… серьёзная вещь.

– Вирадж, – осторожно вмешалась его мать, – может быть, не…

– Мама, – перебил он легко. – Времена поменялись. Девочки теперь всё умеют. Даже убивать.

Он сказал это с улыбкой, как шутку. Но шутка была без воздуха.

Дивья почувствовала, как тонкая дрожь проходит по руке. Она сжала рукоять сильнее, чтобы дрожь не было видно.

– Спасибо, – произнесла она, стараясь, чтобы голос не выдал ничего. – Очень… практичный подарок.

– Я люблю практичность, – кивнул он. – И символы.

Он наклонился чуть ближе, так, чтобы только она слышала:

– И если кто-то будет слишком близко – ты всегда можешь вспомнить, кто дал тебе инструмент.

Она выпрямилась.

– Ты… думаешь о моём комфорте, – сказала она.

– Я думаю о контроле, – легко ответил он. – Но это почти одно и то же.

Отец кашлянул, будто хотел перевести разговор.

– Вирадж, ваш отец недавно упоминал новый проект…

– Боже, папа, – перебил его Вирадж. – Мы будем говорить о сделках при женщинах? Они же уснут.

Мать Вираджа картинно возмутилась:

– Вирадж!

– Шучу, – сказал он, не извиняясь. – Дивья меня поправит, если что.

Он посмотрел на неё, ожидая реакции – как будто проверял, до какой степени он может быть собой в этом доме.

– Я не сплю, – ответила она. – Я просто мысленно считаю, сколько раз за последние полчаса ты употребил слово «моя».

Отец замер. Мать уставилась в чашку.

Вирадж рассмеялся.

– О, – сказал он. – Ты правда считала?

– Нет, – сказала она. – Просто оно звучит слишком громко, чтобы его не замечать.

Он прищурился. На секунду его взгляд стал тяжёлым, как бетон. Потом он снова улыбнулся.

– Привыкнешь, – сказал он. – Я щедрый. Если что-то становится моим, я… делюсь. Возможностями, статусом, защитой.

– И рисками, – негромко добавила она.

Он сделал вид, что не услышал.

В какой-то момент разговор перетёк в привычное: свадьба, списки гостей, меню, благотворительный фонд, фотосессии. Мать Вираджа рассказывала, какой журнал уже «интересуется» их свадьбой. Мать Дивьи кивая соглашалась. Отец отвечал односложно, в голове явно гоняя какие-то свои цифры.

Только двое в этой комнате не участвовали в этом спектакле как положено: тот, кто его возглавлял, и та, ради кого его устроили.

– Ты молчишь, – наклонившись к ней, сказал Вирадж, когда очередная тирада о цвете скатертей подошла к концу. – Это опасно. Я начинаю придумывать, о чём ты молчишь.

– Придумывать – твоё любимое занятие, кажется, – ответила она. – В том числе, когда дело касается людей.

– Людей? – переспросил он. – Люди… – он пожал плечами, – приходят и уходят. Системы – остаются.

«Ах вот как, – подумала она. – Он всё-таки думает, что он система».

Она склонила голову чуть набок, как будто рассматривает его.

– А ты что? Человек? – спросила она. – Или система?

Он улыбнулся, не моргнув.

– Я – переходный этап, – сказал он. – Между старыми порядками и тем, что будет. Мой отец всю жизнь строил стены. Я… делаю двери. Для тех, кого выбираю.

– А если кто-то не хочет входить в твои двери? – спросила она.

– Тогда он остаётся снаружи, – просто сказал он. – А снаружи… не так весело.

Он произнёс это так, будто говорил о погоде.

Она почувствовала, как внутри поднимается то самое ощущение, которое преследовало её с тех пор, как отец впервые произнёс его имя: не страх, а липкое, тяжёлое осознание – рядом человек, для которого её «да» и «нет» – просто разные кнопки в интерфейсе.

Он повернулся к отцу:

– Завтра я хотел бы взять Дивью в один дом, – сказал. – Показать ей, чем мы занимаемся. Порт, склад, пара объектов. Ничего опасного. Просто… чтобы она видела.

«Чтобы она видела или чтобы все видели, что она – с тобой?» – подумала она.

– Это… хорошая идея, – ответил отец после короткой паузы. – Ей полезно знать, в какой мир она входит.

– Я уже вошла, – тихо бросила она, – судя по количеству камер в этом доме.

Вирадж усмехнулся.

– Камеры – это лишь память, – сказал он. – Настоящая власть – там, где их нет.

Он снова перевёл взгляд на неё.

– Тебе надо привыкать к тому, что на тебя будут смотреть, – произнёс он. – Много. Часто. Внимательно. Ты будешь… картинкой. Символом. Лицом фонда. Жены. Семьи.

– Я всю жизнь была картинкой, – отрезала она. – Только раньше эта картинка была для отцовских партнёров. Теперь – для твоих.

Он кивнул, не обидевшись.

– Видишь? Ты уже понимаешь, как это работает.

Мать Вираджа всплеснула руками:

– Дети, давайте без этих мрачных тем. Мы же говорим о прекрасном союзе, а вы…

– Мы говорим о реальности, мама, – мягко ответил он. – Но ты права. Дивья, – он снова обратился к ней, – я хочу, чтобы ты расслабилась. Всё уже решено. Ты можешь перестать сопротивляться.

– Серьёзно? – она улыбнулась. – Это твоя идея «расслабиться»? Сдать себя в аренду?

Он смотрел на неё с интересом, почти научным.

– Ты умеешь говорить острыми фразами, – сказал он. – Это… привлекательно. До тех пор, пока не станет проблемой.

Она поймала едва заметный взгляд отца: «осторожнее».

Но что-то внутри уже начало трескаться.

– Тогда, может быть, тебе стоит привыкать к проблемам, – произнесла она спокойно. – Если ты собираешься жить со мной.

Пауза растянулась на секунду дольше, чем нужно.

Потом он рассмеялся.

– Вот за это я тебя и беру, – сказал он. – Остальные молчат и кивают. А ты… киваешь позже.

Мать облегчённо вздохнула. Отец попытался перевести разговор на нейтральные рельсы.

Но в этот момент Дивья поняла главное: он не злится по-настоящему. Он не считает её слова угрозой. Для него это – игра.

А в игре, где у одного человека есть охрана, деньги, связи и привычка получать то, что он хочет, а у другого – один язык и один старый альбом с фотографией, – правила всегда пишутся не в твою пользу.

Когда Сингхи уезжали, дом снова выстроился по протоколу. Отец проводил их до двери. Мать почти поклонилась. Охрана вышла раньше, проверила площадку, машины мягко проехали по гравию.

Вирадж обернулся уже у порога.

– Не забудь, – сказал он ей. – Завтра в три. Я заеду. Не опаздывай. Я не люблю, когда время расходуют нерационально.

– Время – единственное, чего у меня много, – ответила она. – Всё остальное ты уже забрал.

Он улыбнулся так, будто она сказала комплимент.

– До завтра, – произнёс он. – Невеста.

Слово ударило по воздуху, как выстрел.

Когда дверь за ними закрылась, дом на секунду стал тише, чем обычно.

Не потому что ушли люди. Потому что ушла видимая причина для напряжения.

Невидимая осталась.

Отец повернулся к ней. Лицо его было серее обычного.

– Ты переходишь границы, – сказал он устало.

– Я в них живу, – ответила она. – Они у меня вшиты в кожу.

Он провёл рукой по лицу, будто хотел стереть усталость.

– Дивья… – начал он. – Ты думаешь, у тебя есть выбор. Его нет. Этот дом, твоя мать, твои… – он замялся, не произнося «брат», – всё, что осталось, держится на тонких нитях. Если ты сейчас дёрнешь…

– Всё развалится? – подсказала она. – Может, оно и должно?

– Замолчи, – резко бросил он. – Ты не понимаешь, как живёт этот мир.

– Я понимаю, – сказала она. – Слишком хорошо. Он живёт так, что одних продают другим, называя это «союзом». Один раз ты продал брата. Теперь – меня.

Он ударил её пощёчиной. Не сильно, но неожиданно. Мать вскрикнула.

Несколько секунд в комнате слышно было только её дыхание.

Щека загорелась, как от ожога. Слеза подкатила к глазу – не от боли, от обиды. Она проглотила её.

– Никогда, – тихо сказал он, – не смей говорить, что я его продал.

– А как это называется? – спросила она так же тихо. – Когда ты отправляешь собственного сына закрывать твою дыру и делаешь вид, что он сам так решил?

Он отвёл взгляд.

– Убирайся, – выдавил он. – В свою комнату. До ужина – ни шагу из дома.

Она развернулась и ушла, не отвечая. Если бы она сейчас осталась ещё на секунду, сказала ещё что-то – что-то окончательно сломалось бы между ними.

В коридоре она остановилась у окна. Во дворе уже никого не было. Только дорожка, колеями от шин, и сад, который делал вид, что ничего не происходит.

В руках у неё всё ещё был футляр от кинжала.

Она подняла крышку. Лезвие поблёскивало, как насмешка.

«Мир жесток. Научись защищаться. Даже от меня», – сказал он.

Она вдруг поняла, что это была единственная честная фраза за весь чай.

В комнате она закрыла дверь на щеколду. Не потому, что кто-то войдёт без стука. Потому что так было легче дышать.

Платье слетело с неё, как чужая кожа. Она осталась в одной комбинации, села на край кровати, уставившись на кинжал, лежащий на столике.