Кержак

Кержаев и Настасья вошли в кабинет Полежаева. За столом сидели начальник и трое мужчин. По одному краю незнакомый человек военной выправки в тёмно-синей гимнастёрке, на воротнике петлицы крапового сукна в малиновой окантовке, какие носили уполномоченные ОГПУ. На петлицах звезда, по три прямоугольника. Защитного полевого цвета фуражка со звездой. На коленях тощенький портфель. Напротив уполномоченного притихли двое в гражданских одёжках. Кержаев их знал – это были ведущие инженера из плановых отделов.

— Колай Иваныч, вызывали? — начал Кержаев.

— Сан Милыч, здравствуй. Проходи, дорого́й, садись...

Движением руки Полежаев показал Кержаеву сесть к столу, и пока тот выбирал место, взял со стола пару отпечатанных листов и протянул Настасье:

— Настасья, ознакомься... приказ на службу... Требования будут списком, Лизавета Петровна уже печатает. Дождись и...

— Поняла, Колай Иваныч. Одна нога тут, вторая в дверь.

— Работа поставлена? — иронично заметил Кержаев.

— Вот-вот..., — согласился Полежаев.

Настасья подошла, взяла листы и вышла.

— Здравствуйте, товарищи! — Кержаев подсел к столу и всех сотрудников поочерёдно поприветствовал рукопожатием. Уполномоченный тактично кивнул в ответ.

— Итак, все в сборе... Товарищи..., — обратился начальник к подчинённым, — Командующий округом просит помощи в организационных мероприятиях по подбору места и разработке проектной документации для устройства секретного аэродрома в ближнем доступе города Котельнич. Совместная работа одобрена наркоматом – письмо получено. Для детализации и курирования проекта к нам прибыл уполномоченный отделения особого отдела штаба округа товарищ Головач.

Уполномоченный встал, уважительно кивнул как старорежимный офицер и достал из портфеля толстую папку:

— Товарищи, моё имя Мирон Ионыч, называть прошу товарищ Головач... Всё, что вы узнаете, и последующие наработки будут носить гриф особой секретности. Проекту присвоено кодовое название «Гидроторф сто тридцать один».

***

Пасмурно. Собралась гроза, нависает туча, крапает дождь. Футбольная поляна в ложбине пуста. Стоят самодельные ворота. Штанги без подпорок, перекладины на воротах вынесены за раму, на одном выносе мокнет кем-то забытый пиджак. Верхом ложбины быстрым шагом идут Шуша с боксёрскими перчатками на груди и Кержак с сумой на перевязи через грудь.

— Ловок у тея встречный удар и атакующая двойка с выпадом... Мне бы так суметь..., — хвалит Шуша и боксёрским выпадом в два шага вперёд атакует воображаемого соперника.

— И у тебя получится, тренироваться больше надо...

— Чай и так не спускаю тренировки-те...

— У каждого, Шуша, свои расположенности. Кому тяжело, кому быстро даётся... Знай одно, как батя учит: коли начал – не отступай, и бейся, пока не порадует результат.

— Бросишь сумку, выйдешь на наше место?

— Какое, выйдешь? — удивился Кержак, — Дождик бусит и к сочинению готовиться надо... У тебя есть словари?

— Кой-то есть... в начале года матка выменяла, ни разу не открыл. Как он поможет сочинению? Там же сочинять надо-ть?

— Посиди, полистай для интереса. Слова новые узнаешь... А словарный запас мыслями водит и воображение расширяет... И оценку любого сочинения повышает...

— Мне и трояк... за милу душу...

— Не в трояках дело. Больше знаний – шире кругозор. Ты же не всю свою жизнь будешь мячи гонять да удары отрабатывать для отпора всяким Рябым?

— Усердный ты к учёбе, а кем думаешь стать? — ушёл от неудобной темы Шуша.

— Топографом, геодезистом или в этом направлении...

— Эвон на твою голову науки... Тятя ругает, что я в школе есть дурак, что без школы дурак... В фабрично-заводское училище намеряет отдать в подручники...

— Шуша, ты спичечным коробком на уроках играешься, а надо учителей слушать. Историк вон... как умно говорит?

— Што говорит? — удивляется Шуша.

— Нашему поколению новые знания нужны... Кому как не нам страну, новую жизнь выстраивать?..

— Это занятие по мне... Не хочу на фабрику, хочу каменны дома людям строить...

***

Квартира Кержаевых приведена в порядок. Чистота, белёный потолок, новая люстра с абажуром. Орнаментные светлые обои, скатёрки, салфетки, занавески. По радио играют кантаты 20-х годов. В подносе на комоде небогатый чайный сервиз. Зинаида привычно сервирует стол в зальной комнате. В глубокую тарелку вывалена банка рыбных консервов. Вилки-ложки, порезанный каравай хлеба, в центре свободное место.

К входной двери подошёл Кержаев-старший. В руках металлический ящик герметичного исполнения, к стене прислоняет массивную деревянную треногу. В дверь встроен механический звонок с надписью «прошу повернуть». Верушка с первого взгляда назвала его «прошка», все приняли.

Вполоборота туда-сюда Кержаев торкнул рычажок звонка, внутри позванивает колокол устройства.

— Вера, прошка тренькает. Отцу открой? — просит мать.

Вера открыла, за дверьми устало попыхивал отец. Дочь взяла штатив, помогает занести в прихожую:

— Что это, папа?

— Тренога для геодезического прибора из этого ящика, позже откроем и всё покажу.

— Шуня, отложи книгу. Отец пришёл, помоги, и ужинать будем, — обратилась Зинаида к сыну, лежащему на тахте.

— Ща, мам, — неохотно ответил сын, листая страницу.

— Шунька, я с аппаратурой, отнеси в кабинет, — крикнул из прихожей отец.

Заинтересовавшись и повинуясь окрику отца, Шуня бросил словарь на всполок тахты и вышел в прихожую. Взял ящик, ловко прихватил в подмышку треногу, понёс в кабинет. Вера пристроилась и озорно вышагивает следом, держась за штатив.

Мать проводила их улыбкой:

— Вовремя ты, Саша. Я думала завал у вас рабочий, позже будешь. Готова картофель в мундире подать, чистить не стала, чтобы не остыл... можешь сразу к столу садиться.

— Дай пару минут, Зиночка. Лицо и руки сполосну, — не входя в комнату, ответил муж и закрылся в ванной комнате.

— Шуня, Ве́рушка, не задерживайтесь, идите к столу..., — крикнула в комнаты мать.

Прискакала Вера, за ней вышел Шуня, сели за стол.

— К столу... да через ванную..., — строго напомнила мать.

Вытирая лицо полотенцем, из ванной вышел отец:

— В мундире, говоришь? Откуда у нас картофель... в мае?

— Представляешь – оказия вышла! Рынок пуст как в девятнадцатом... Помнишь, с мезги на квас перебивались? Ты без дохода, Шуньке годик, только на ноги вставал..., — Зинаида принесла кастрюлю, поставила на доску в центре стола.

— Помню-помню... голодные были времена...

— У Матроны Бузовой, что на Средном торгует, молоко да брынзу часто беру, а тут посекретничали душевно, я и допыталась овощей прикупить. Заказала домой доставить завтра.

— Правильно сделала... Запастись не мешало бы...

— Прозапас, а ещё последний экзамен у Шуни. По случаю хотела праздничный ужин организовать, а Серпион соизволил и уже к обеду принёс...

— Серпион... это амбал Серпуха с продуктового лабаза? — уточнил отец.

— Он, тягомотный... Сын Матронин... Капёр сушёный, ещё кое-чего принёс, свеклу́, картофель, и главное...

Зинаида отошла на кухню. Из ванной к столу вышли дети, расселись. Зинаида вышла из кухни с глубокой салатницей:

— Груздочки малосольные из погреба! Матрона жбанчик солёных грибочков из кадушки почерпнула...

— Такое яство нами приветствуется, — обрадовался отец и взялся обдирать кожуру с клубня. Зинаида порезала луковицу, подлила постным маслом:

— Грибочки мякше с маслицем. Кому что, выбирайте сами и угощайтесь... К чаю будут сласти...

— Ура-а..., — обрадовалась Вера.

— Ой... забыл, — Шунька убежал в комнату. Через минуту вышел с кульком конфет и сахарным петушком на палочке, — Ве́рушка... это тебе... с окончанием первого класса...

— Ура-а..., — снова обрадовалась Вера и обняла брата.

— Отложи до чая... аппетит собьёшь..., — попросила мать.

— Батя, а в ящике теодолит? — спросил Шуня.

— Новейший... Из партии вновь разработанных московских на апробацию. Полигонометрию изучай, завтра выйдем на овраг, покажу практикой методику расчёта триангуляции данных реперов и расстановку марок...

— А мне марки покажешь? — встряла Вера, мучавшаяся с кожурой.

— И тебе будут, — улыбнулся глава семьи, дочистил клубень и положил в тарелку дочери, — Кушай, Ве́рушка...

— Водой обдала, а шкурка почему-то туго сходит?

— Прошлогодняя, хоть погребного хранения, — успокоил жену глава семьи, — У меня известие, достойное вашего внимания... Через месяц... ранее ли... предстоит мне командировочный выезд в город Котельнич. Поставлена задача на разметку участка для нового предприятия торфодобычи.

— Когда же это замов краевого начальника землеведения на такие работы приглашали? — удивилась Зинаида, — Сколько торфяников по краю? На каждый выезжать будешь?..

— Не ворчи, Зина... Меня не как управделами, а как специалиста-практика пригласили. Геодезия сложнейшая. Рассчитываю недели за четыре, а то и побыстрее управиться. Не успеете с Ве́рушкой соскучиться по нам...

— Вот ведь оказия... И по кому же это по вам? — забеспокоилась мать, отец продолжил:

— Сына хочу пригласить. Шуня, составишь компанию? Не всё по книжке постигать, а коли представился случай, попрактикуешь работу с приборами на земле?..

— От такого разве отказываются, бать?..

***

Дорога предстояла долгая, Шуньке такая поездка выпала первый раз. В те годы от Нижнего Новгорода на левый берег Волги можно было перебраться на пригородном речном трамвайчике, с царских времён называемом нижегородцами «фильянчиком», коверкающими названия судов «Финляндского общества лёгкого пароходства». На противоположном берегу уже многие годы существовало железнодорожное сообщение между станцией «Моховые горы» на Боровской слободке и города Котельнича.

Отец и сын Кержаевы стояли перед сходнями дебаркадера в ожидании парохода. Одетые по-летнему, у отца висел на руке пиджак. Сын сидел на большом чемодане, вещевой мешок держал на плече. Рядом баул меньше, на коленях герметичный ящик с теодолитом. Среди ждущих трамвайчика пассажиров крутились мальчуганы едва ли отроческих лет. Подошло судёнышко, люди с берега ступили на сходни, оставляя место прохода прибывшим, собрали очередь.

— Бать, фильянчик швартуется, — беспокоится Кержаев-младший, — Идём уже, а то отчалит без нас?

— Ждём, Шуня... Попутчик нам с тобою будет...

— Какой попутчик? Ты ничего не говорил... Из ваших?

— Обязали дождаться. Попутчик из военных, но к нашему делу полномочно приставлен... Дорога с ним спокойнее будет...

С парохода подали сходни, прибывшие потекли на берег. Очередь отъезжающих оживилась движением навстречу. Контролёрша берёт монеты с одних, проверяет проездные квитки у других. Отец Кержаев спокоен, стоит, не торопится. Шунька нервничает, внимание его привлекает контролёрша, которая вдруг заполошно вскрикивает, хватает швабру и охаживает ею небольшого паренька, и подгоняет под зад грязным мопом...

— А ну, тикай отседа, прохиндей... Ишь... коммерсант выискался! Вот тебе шваброй по наглой заднице...

Гоняя пацана, контролёрша поравнялась с Кержаевыми:

— А вы чай чего мух считаете? Посадке конец идёт – али не видите? Следующий рейс через три часа...

— Видимо пропустим, уж не взыщите. Нам велено попутчика дождаться..., — ответил старший, — За что вы парнишку?

— Представляете, что эти прохиндеи удумали?..

Контролёрша воткнула моп в береговые сходни и приняла вольную позу, как статуя девушки с веслом, стоявшая возле Георгиевской башни Нижегородского кремля. Беготня привела женщину к нервному возбуждению, нужна была отдушина, а каждой бабе для успокоения души дай только выговориться и перемыть кому-нибудь кости.

— …С началом навигации пришло уведомление пароходства: пассажиров с детьми до десяти лет переправлять бесплатно. Так эти коммерсанты подговаривают пассажиров и катаются в половину стоимости проезда. Это мошенство получается? Какие убытки пароходству останутся?.. Кто возместит?..

Отец с сыном переглянулись, улыбнулись, но в разговоры не вступили. Поняв, что спорить и поддакнуть ей некому, контролёрша приняла швабру на плечо, как бравый часовой винтовку, высмотрела знакомицу, которой наверняка получиться излить душу, и заковыляла в направлении плавучей пристани.

Движение по сходням закончилось, фильянчик подобрал трап и благополучно отчалил. Кержаевы остались на берегу в полном одиночестве. В эту же минуту на набережную вырулил грузовик. В кузове сидели два мужика, выправки наповид военной. С подножки кабины спрыгнул Мирон Головач в форменной гимнастёрке без видных знаков различия, на предплечье тужурка, на кожаном ремне кобура. Шунька сразу вцепился в неё глазами. Головач подошёл к Кержаевым:

— Заждались, Сан Милыч? Вот и мы прибыли...

— Так мы вас ожидаем, стало быть? Сказали, из военных, а имён не называли... Терь куковать с вами три часа придётся...

— Обстоятельства сложились так, пришлось согласиться на транспортировку груза. На Бор пойдём на портовом буксире, должен подойти... Товарищи с пароходства уверили...

Головач успокоил попутчиков и, пожимая руку Кержаеву-отцу, кивком обратил внимание к юноше. Александр Милентиевич понял знак уполномоченного и упредил вопросы:

— Сын Александр... Главный помощник на первых порах, пока ведётся планировочная стадия подготовки. Потом решим, если буду нужнен до окончания работ, сына отправлю домой...

— Не положено, вообще-то..., — Головач подошёл ближе к уважительно привставшему Шуньке, подал руку, — Меня зовут товарищ Головач! Глухие леса не пугают, Сан Саныч?

— Я даже топких болот не боюсь..., — нашёлся парень.

— Находчив на скорый ответ... это приветствуется...

К дебаркадеру подошла транспортная калоша, сбросили сходни. По команде Головача, мужики перетащили на дебаркадер длинные ящики защитного цвета с замазанными надписями. Мужики переговаривались мало, соблюдая субординацию, и всегда оставались при ящиках, исполняя наказ караулить.

— Товарищ Головач, груз до места назначения останется при нас? — спросил Кержаев.

— Товарищи проводят нас до Моховых, ящики погрузят в багажный, по прибытии тоже будет кому встретить. Ненужные в дороге вещи можете сложить при ящиках в багажном вагоне... Ну, а наши места зафрахтованы в общем...

— Теодолит не сдам, побьют по незнанию... — озаботился Кержаев-старший, — С пристани до станции как доберёмся?

— Машина будет ждать... Как куратор и на данном этапе сопровождающий груза, я обязан всё доставить в полной сохранности. Вас в том числе... Почуете неудобства – не молчите...

— Товарищ Головач, что вы лесом меня пугали? Предстоит в лесах пожить? — поинтересовался Кержаев-младший.

— Сан Саныч, отец за тебя ручается, и мне нужна уверенность. Наблюдаю в тебе острый ум, смелый, не дерзкий язык, честный взгляд – меня это удовлетворило. На постой встанете в избе на ближней деревеньке... А леса там столь обширные, по рассказам местных насельников, что и сказками не опишешь...

***

Разгрузка, доставка и погрузка в багажный вагон прошли быстро и, как отметил Головач – без сучка, без задоринки.

Нашим героям предстал деревянный вагон дореволюционной отделки, отсеки на четыре лежака были полны людей. Головач и Кержаевы разместились по лавке в отсеке посредине вагона. Напротив притиснулись тётки с котомками, скромный невеликого роста мужичок с пустой корзинкой подсел с краю. Верхние лежаки заставлены тощими пустыми туесками, чемоданами и иными вязанками и баулами.

Паровоз зашипел паром, напугал зевак гудком. За окном проплыл конечный полустанок с надписью «МОХОВЫЕ ГОРЫ». Едва начали отъезжать, по вагону покатилась волна гомона и оживления, потянуло пряным дымом самосада, стало душно.

Отсек с нашими героями не отличался от остального народа с ярко выраженным нижегородским оканьем:

— Нет торговли ноне, — выдохнула тётка, увлекая окружающих в разговор. Придвинула ногой корзинку, внутри которой лежал узелок с выпечкой. Распотрошив поклажу, предложила пироги соседям. Старшие отказались, тётка не унялась и сунула пирожок Сан Санычу, — Кушай, молодо́к... не обрезгуй...

Сан Саныч поблагодарил и принялся жевать.

— Скудна, скудна торговля стала. Раньше вон как было, что не продашь, скупщику несёшь. Задёша, а с дневной маржой чай всё одно не в убытке останешься? — поддержала вторая, лузгавшая белые тыквенные семечки, — Семок надо-ть кому? Тебешные, печёные...

— Сейчас, девоньки, потребкооперация подмога..., — протянул руку мужик, — Четыре корзины с ложкой да посудой из липовой щепы сдал под зараз... Раньше сидел бы дня три, конца сбыту не увидел... Или тычнику отдал бы задарма...

— Чай научи... куда пойти и што сказать, мил человек? — тётка отсыпала ему пригоршню заедок.

— На базаре Боровской слободки, во бывшем купеческом ряду устроена контора, потребительска кооперация называется. Артельный, ремесленный приём, человека на ягоду и прочий сбор поставили. Можно узнать на товар, кой в прикупке, сговориться на день и штучность. Деньгу сразу на руки дают...

— Ай ба, на-кать вам, и как же прознать-то измудрился?

— Научили добры люди, а я вас научаю... Кустарно изделие по предмету ценют, большу объёму и железну ковань на склад велят свозить, — продолжал мужик, закидывая заедки в рот, шелуху сплёвывая в кулак и складывая в карман.

— Мать честна, богородица лесна... хоросве́нно как! Эвдак удобства вполонь? — восклицает тётка с семечками.

— Кованью сопчински и графински, и на Красна Рамени больше заняты. Весовы да масляны заводишки имеют со старых времён. Люди де́нюжно, поди, живут? А у нас на Семёнове что – лесной сбор, лыковая дрань, щепа да посуда цветная – это всё мелкая монета? — веет пессимизмом тётка с пирогом.

— Не сиди без дела, будешь при товаре, а на товар купец отыщется, и прибыток добудется..., — отмёл мужик.

— А вы, милы люди, по службе путь держите? Путствуете далёко, коротенько ли? Шобона при вас как до сарайки вышли? — перевела разговор первая тётка, глядя на кобуру Головача.

— Нам до конечной..., — прикрыв кобуру, за всех ответил Головач, — Шобона не требуется много, завтра на месте будем.

— Далече, верно? — откинувшись, залепетала вторая, — А я дальше́е Светлояра-озера и Красных Баков не езживала...

Кержаев-младший слушал разговоры, смотрел в окно, за окном скользил нескончаемый лес. Поезд ускорялся, останавливался, большим временем шёл неспешно. Старшего Кержаева дорога сморила, уснул, Головача тоже прихватила дрёма.

На станции СЕМЁНОВ из вагона сошло много народа. Хлебосольная тётка тоже поднялась, торопливо собрала пожитки, как опомнившись, обернулась и подала Сан Санычу узелок:

— Возьми, милок, а то жамкаешь как щабу́нька. Вам ешшо долищу сопутствовать, а мне сопешиться в самый раз...

— Спасибо, тёть... мы запаслись..., — замялся Сан Саныч.

— Бог спасёт, бери не чурайся..., — тётка насильно сунула Сан Санычу узелок в руки и пошла на выход.

В отсеке остались трое. Головач очнулся, вскочил как по тревоге. Огляделся, растолкал Кержаева. Шуньке велел залезать на верхний лежак, взрослые растянулись на нижних.

— Сан Саныч, спать хочешь? — приподнялся Головач.

— Нет... и пока не тянет... надо что-нето?

— Раз не спится, следи за вещами, в оказию бей тревожный набат..., — Головач снова откинулся, натянул на глаза фуражку. Сан Саныч достал книжку и погрузился в чтение.

***

Уткнувшись в книжку, Сан Саныч пропал во времени. В проходе замерцали плафоны, старшие мирно сопели, изредка всхрапывая. Поезд остановился, за окном на прекрасно срубленном вокзальном тереме блеснула табличка КЕРЖЕНЕЦ. Под остановку поезда зажглись фонари, осветив вытоптанный перрон и вокзал из искусного сруба шестистенка.

Народ из соседних отсеков сменился вошедшими. В купейный отсек наших героев никто не подсел. Поезд тронулся, Сан Саныч закрыл книгу, достал из вещмешка ржаную ковригу и колёсико коммерческой красной колбасы. Отломил закусить. Проснулся отец, увидел припасения сына, присел и потянулся:

— Обожди, Шуня, не всухомятку. Пойду пройду по вагонам, кипяточка или даже чаю может добуду?

— Кипяточек с меня, а чаёк сами заварим..., — встрял Головач, очнувшийся от шушуканий Кержаевых, — В следующем вагоне туалетная комната есть и кандея у начальника поезда... Найду, на чём воды согреть?..

Головач присел пару раз на корточки с вытянутыми вперёд руками. Размял ноги и ушёл, прихватив котомку. Кержаев-младший спрыгнул с лежака, отец простелил столик газеткой, достал банку тушёной говядины, нож и ковригу. Сын развязал тёткин узелок:

— Бать, оставь коврижку на потом... Тут пирожки в узелке, яйца и пара луковиц...

— Хлеб и так не пропадёт, хотел к тушёнке. Узелок тебе тётка оставила, добрая душа?..

— Она... Тут ещё копотного сала шмат, пирогов каждому...

— Пирожки так пирожки... Да и салу с коврижкой ход дадим... Пойдёшь по нужде? — предложил отец сыну.

— Иди, бать... мне пока терпится... Посижу, посторожу...

Кержаев-старший ушёл. Припасы Сан Саныч прикрыл материей, в ожидании взрослых забился в тёмный угол к окну.

Спустя недолгие минуты мимо отсека прошёл хулиганских манер крепыш в потёртой одёжке и узкой кепке. Ростом пониже Сан Саныча. За ним рыжеватый мужик повыше, который вдруг задержался у отсека, осмотрел скарб на верхних лежанках, потянул руку к чемодану. Встретив взглядом Сан Саныча, блеснувшего в темноте угла глазами, рыжий одёрнул руку, цыкнул и пошёл дальше, что-то крутя в руке и насвистывая.

— Неприятные типы, — пробормотал под нос Сан Саныч.

После появления в вагоне тех неприятных манер типов в душу Сан Саныча вселилась тревога. Возьмёт книжку, откроет, отложит. Выйдет в проход, посмотрит в направлении, куда ушли отец с Головачом, вернётся. Снова за книжку, снова отложит. Увидел в соседнем отсеке тётку без ручной поклажи:

— Тёть, приглядите тут за нашим? Батю встречу...

— Да на тебе лица нет... Что стряслось?

— Сам не пойму... Беспокойно что-то...

— Иди-иди, успокой душу... Пригляжу...

Сан Саныч двинулся навстречу судьбе. Прошёл на тамбур вагона, толкнул дверь соседнего. Дверь поддалась наполовину, но щели хватало проскользнуть. В соседнем тамбуре Сан Саныч остолбенел: на полу распластался грузный человек, верхом на нём сидел крепыш, шарил по его карманам. Рыжий придержал двери от появления ненужных свидетелей. Одна уличная дверь тамбура была распахнута настежь, в проёме мелькала придорожная растительность.

Сан Саныч вернулся в чувства после окрика длинного:

— А ну... пшёл вон... шпана...

Крепыш подскочил на ноги, развернулся и почти нос в нос уткнулся в пацана. Сан Саныч вмиг нашёл в себе прыткость провести натренированный выпад двойным ударом. Крепышу досталось в челюсть. Отступая, тот запнулся об толстяка и полетел в дальний угол тамбура. Сан Саныч услышал, как сзади снова цыкнул длинный, и всем телом почувствовал, что был подхвачен за шкирку. С силой дёрнулся на отбой, но в сутолоке борьбы парень был вышвырнут из вагона...