– Я не нахваливал блины, я их просто ел! – не желая обидеть бабушку, сказал Серёжка, – А сейчас я не хочу, я не просил, я буду жить под одеялом, – придумывал он отговорки, всё так же не желая выглядывать из-под одеяла. Там, в темноте, было так тепло и уютно, что мальчишка решил сегодня и кончика своего носа не показывать наружу, ну, если только, – на самую малость, чуть взглянуть на быстрого паучка и снова нырнуть с закрытыми глазами под одеяло.
– Серёжа, ты же уже большой мальчик, – увещевала бабушка мальчишку, – тебе уже почти пять лет!
– Мне не пять лет, – сопротивлялся подъёму голос из-под одеяла.
– А сколько? – поинтересовалась бабушка.
– Мне нисколько, мне – темно!
– Поднимайся, а то и правда будет тёмно, пока туда-сюда, глядишь, и ночь на дворе.
– У меня здесь ночь, я никуда не пойду! Сов-сем, сов-се-е-ем! – зашевелилось и уже звонким голосом пропело под одеялом.
– А как же вы с дедом вчера договаривались за ёлкой сегодня в лес сходить? Не пойдёшь, значит, так я пойду, скажу ему сейчас, что не надо тебе никакой ёлки!
– Стой, бабушка, – отлетело в сторону одеяло, Серёжка быстро подскочил на ноги, – не ходи никуда, не говори ничего дедушке! Я уже проснулся!
– Хорошо, не буду ему говорить, – бабушка уже сняла платок и шубу, она стояла в проёме белых дверей и, улыбаясь Серёжке, поправляла в волосах свой гребень, – а ты одевайся и мыться. Ну где этот дед? – глядя в сторону входной двери, спросила она, – За стол пора уже, простынет всё…
За окном большими хлопьями медленно падал на землю пушистый снег. Серёжка, опираясь руками на тяжёлую квадратную подушку оттоманки, смотрел в окно на широкое белое поле, простиравшееся там почти до самого горизонта. Ещё неделю назад, глядя в это окно, можно было различить волнистые линии пашни, которые осенью нарезал серый гусеничный трактор, таская за собой широкий плуг по этому полю. Он, рыча, уходил к горизонту, к самой кромке леса, где заканчивалось поле, почти пропадал из виду, ныряя в низину, и снова карабкался в гору, натужно кряхтя вдалеке мотором. Потом маленькой, еле различимой букашкой, двигался вдоль кромки леса, медленно поворачивался и, блестя своими отполированными гусеницами, катил обратно. Следом за ним поднималась волнами чёрная земля, по которой скоро, с важным видом, начинали ходить вороны.
Трактор, закончив пахать одно поле, на следующий день перебирался через дорогу на соседнее, кружил там, уходя и возвращаясь, а вечером отцеплял свой плуг, оставлял его на краю поля и налегке бежал километр за речку, к дому, где жил тракторист. Утром трактор возвращался, подцеплял свой плуг, смешно покачиваясь, переваливался через дорогу, и снова рисовал волны своим плугом на поле с ёжиком соломенной отавы, – это всё, что осталось от высокой ржи, которая в конце лета была в два раза выше самого Серёжки. Летом он забирался в неё всего на пять своих шагов и полностью пропадал в её сначала зелёных, потом золотых, стенах. Набрав маленьких стручков, он, сидя на тёплой земле, как мышонок, грыз твёрдые, похожие на чёрные перчинки, только совсем не горькие горошины, и слушал, как вокруг него, переговариваясь, стрекочут кузнечики…
Осенью целую неделю Серёжка, переходя от одного окна к другому, смотрел, как трактор кружит по полям. Он запомнил и повторял все движения, которые делал тракторист, сидя в кабине этого рычащего и лязгающего гусеницами самоходного механизма. Когда трактор перестал появляться перед домом, Серёжка забрался на высокую кровать с металлической спинкой и, схватившись за её прутья, словно за рычаги управления, представил себя трактористом, а надув щёки и высунув наружу язык, изобразил громко работающий мотор! Закончив пахоту, Серёжка, представив себя трактором, стал бегать вокруг стола, отсчитывая километр до дома за речкой, разбрызгивая с высунутого языка в стороны капельки слюны от удовольствия.
Набегавшись, мальчишка решил сделать ремонт первому варианту стального коня. Он забрался на кровать и отвинтил с её спинки все бобышки и шарики. Они были тяжёлые и, капризничая, никак не хотели накручиваться обратно на свои места. Вдобавок, добрая половина из них застряла между стенкой и матрасом, и никак не хотела проваливаться под кровать. За такой «ремонт» Серёжке тогда попало от деда, который, взяв плоскогубцы, затягивал возвращённые назад шарики, при этом, то ли ругая, то ли восхищаясь способностями внука.
Теперь за окном темнел вдали только лес, а все дома, изгороди и постройки в деревне, надев зимние шапки, стояли, занесённые снегом, которого в избытке принесли студёные ветра в последнюю неделю этого года.
Не отрывая взгляда от окна и крепко держась за подушку руками, мальчишка начал прыгать на запевших под его ногами пружинах матраса оттоманки. Послушав песню пружин и вдосталь напрыгавшись, он соскочил на пол, застеленный домоткаными половиками. Пол гулко отозвался под его пятками, а ступни ног ощутили прохладные рядки плотно набитой ткани. Осторожно наступая на пёструю дорожку, Серёжка подошёл к высоким белым дверям и, ухватившись за ручку, навалился всем своим весом на тяжёлую дверь. Она тут же широко распахнулась и вытащила за собой мальчишку прямо на крашеные доски пола первой половины дома.
– Ты чего босичиной? – строгий голос деда донёсся откуда-то из-за большой русской печки.
Серёжка обернулся на голос, да так и застыл, держась вытянутой кверху рукой за ручку двери. В клубах белого пара, прорывающегося низом из сеней в избу, стоял на пороге дома дедушка в своей шубе. Голова его была не покрыта, и шапкой, которую он держал в руке, дед смахивал с шубы хлопья снега, второй рукой он притворял за своей спиной входную дверь. Дверь, закрывшись, щёлкнула своим замком, клубы пара метнулись наверх и пропали. Дедушка крякнул, прихлопнул себя рукой в рукавице по груди и притопнул ногой, обутой в валенок:
– Хорош морозец, славный! – он зацепил свою шапку на крючок и, сняв рукавицы, бросил их на невысокий стульчик рядом с умывальником.
Расстёгивая пуговицы, дедушка поглядывал в сторону Серёжки, которого, после первого же дедушкиного притопа, унесло обратно во вторую половину. Приоткрыв двери, мальчишка глянул на деда и снова выставил босую ногу на пол.
– Куда ты босиком! – дедушка уже повесил свою шубу и теперь снимал свой клетчатый шарф.
– Деда, быстрее, горшок! – рука мальчишки указательным пальцем показывала на пол в углу возле умывальника.
– Ах, ты, Господи, сейчас, сейчас.
Вторая штанина оказалась очень упрямая и никак не хотела пропускать через себя ногу. Она всячески изворачивалась, перекручиваясь, то вдруг внезапно загибалась, или вообще становилась невидимой, и обе Серёжкины ноги каким-то образом оказывались вместе в тесноте одной штанины, а вторая, хитрая, тут же оказывалась сбоку и была совершенно пустая. Когда мальчишке всё же удалось просунуть в строптивицу ногу, оказалось, что заплатка с правого колена перебралась, почему то, под коленку на другой ноге. Справиться со свитером было гораздо проще: на его передней стороне, по светлой полоске, бежали олени, и для Серёжки самое трудное было – просунуть свою голову в его узкое горло. Самые послушные из всей кучи одежды были, как всегда, носки из овечьей шерсти, связанные бабушкой специально для Серёжкиных ног, с небольшим запасом на вырост.
Взявшись руками за край одеяла, мальчишка, стараясь изо всех сил, стал натягивать его на подушку. Старательно разгоняя складки руками, он обегал при этом оттоманку и, забираясь через её круглые валики, всё тянул вырывающееся из рук тяжёлое одеяло, и никак не мог справиться с большой складкой посередине постели. Намучившись, он просто прихлопнул по ней руками сверху и, победоносно посмотрев на присмиревшее одеяло, повернулся и поспешил из второй половины к умывальнику. Сверху, за ним следом, быстро перепрыгивая щели между потолочинами, заспешила маленькая чёрная точка.
– Дедушка, поставь мне, пожалуйста, свой стульчик, я мыться буду! – попросил Серёжка деда, не в силах передвинуть невысокий стул, с толстым и тяжёлым сиденьем.
С виду неказистый и больше похожий на приплюснутого барашка, этот стулок, выдолбленный в виде широкой и неглубокой чаши, на растопыренных круглых ногах, всегда стоял между умывальником и топкой печи второй половины. Круглую голландскую печь второй половины дома растапливали по вечерам, закладывая поленья в её топку, проходившую через толстую перегородку рубленого пятистенка.
Для начала Серёжка с дедом шли со двора до самой дальней поленницы, которая прижималась возле колодца к обратной стороне бани. Вырастая в конце лета в высоту и вширь, поленница пестрела тёмными сучками на бересте и быстро таяла в сильные морозы. Тропинка, что вела к ней, могла исчезнуть за одну ночь, или пропасть даже днём, растворившись в густом молоке снежной метели, прилетавшей откуда-то из-за далёкого леса проведать жителей деревни, и, как всегда, оставлявшей после себя горы неубранного снега. Идти в темноте по редко натоптанной тропе было неудобно, – ноги всё время норовили заступить за её край, соскользнуть вниз и утащить за собой в сугроб мальчишку. Серёжка, идя следом за дедушкой, старался наступать на отпечатки его следов и, широко шагая позади, напоминал деду, чтобы тот делал шаги покороче.
Дедушка, набирая целую охапку звонких поленьев, подавал пару-тройку полешек поменьше внуку, и они отправлялись в обратную дорогу. Теперь уже Серёжка, обхватив двумя руками свои поленья, осторожно шагал впереди к крыльцу дома, и теперь уже дедушка напоминал внуку:
– Смотри, осторожнее, внучок, не оступись в потёмках!
– Не бойся, дедушка! Я хорошо вижу, – отвечал мальчишка, крепко прижимая свою ношу к груди.
Мороз кусал за щёки и, стращая, скрипел под ногами, но звёзды уже ярко светили, показывая мальчишке верную дорогу, и он, гордый тем, что идёт впереди, смело ставил свою ногу в темную глубину снежной тропинки.
Грохнув поленьями об пол, дедушка присаживался на свой маленький стул, доставал лучину для растопки, чиркал спичкой, поджигая её, и вскоре за дверцей начинал шуметь огонь. Серёжка садился рядом сначала на корточки, потом опускался прямо на пол, снимал шапку и, расстегнув пальто, не отрываясь, смотрел на маленькие круглые отверстия, величиной с карандаш, которые в один ряд шли по низу дверки. За этими отверстиями вдалеке начинали свой танец языки огня. Поначалу робкими, еле заметными лепестками, поднималось пламя по дровам, аккуратно заложенным в печи. Потом, шипя и потрескивая, огонь, разгораясь с каждой минутой всё сильнее и сильнее, набирал силу, и уже не надо было разглядывать то, что происходило там, за дверкой. Огонь гудел и метался в печке, стучал в дверку, и она, скоро нагревшись, начинала полыхать жаром. Серёжке всегда почему-то хотелось потрогать её горячую поверхность, и порой его рука непроизвольно тянулась к раскалённому металлу, но всегда другое чувство предупреждало об опасности, заставляя остановиться и спрятать руку за спину.
Дверца накалялась, постепенно все принесённые дрова перебирались в топку печи, и дедушка доставал из кармана сложенный в несколько раз пожелтевший газетный лист. Из другого кармана появлялся кисет с табаком, и, запустив в его внутренность пальцы, дед доставал и высыпал в оторванный и согнутый у края небольшой газетный прямоугольник несколько щепоток махорки. Покрутив немного в пальцах этот газетный клочок, заслюнив его другой край и снова покрутив, дедушка, словно заправский фокусник, проводил несколько раз вдоль него пальцами, – и оп! Во рту у него уже оказывалась свёрнутая цигарка.
Приоткрыв немного дверку у печи, дедушка прикуривал её и, светя в темноте красным светлячком, выпускал струйку дыма, наклоняясь к топке. Дым волшебным образом, повинуясь дедушке, улетал весь без остатка в приоткрытую щель, и растворялся в печке, перемешиваясь там с огнём и жаром.
Становилось жарко, и дедушка, сняв шубу и валенки, ходил во вторую половину трогать печку, скоро возвращался, заглядывал через окошко на звёздное небо и обращался к Серёжке, неподвижно сидящему на полу возле стульчика:
– Серёж, ты полегче, сходи, внучок, принеси ещё пару полешек. Подкинем, да и хватит, а то ночь морозная будет!
– Хорошо, дедушка! – срывался с места мальчишка, на ходу надевая шапку и продевая пуговицу в тугую петлю пальтишка.
Лишь когда прогорали последние головешки, и дедушка, поворошив длинной кочергой в углях, прикрывал заслонку и уходил зажигать керосиновую лампу над большим обеденным столом, лишь только тогда Серёжка садился на этот стул и заворожённо смотрел в отверстия дверки, на гаснущие в глубине печи малиновые угольки. До этого момента место главного истопника и главного рассказчика принадлежало только дедушке…
– Дедушка, ты чего, не слышишь, что ли? – повторил Серёжка громче, – Поставь мне свой стулок!.. Вода была холодная, а дедушкина ладонь – непривычно шершавая. Почистив зубы, Серёжка, стоя на смирном стульчике-барашке, наклонял лицо к раковине, а дедушкина ладонь поднимала вверх ножку рукомойника, набирала пригоршню воды, освежала лицо, и шершаво тёрлась о нос и щёки мальчишки.
– Ну, готов? – спросил дедушка отфыркивающегося внука.
Тот в ответ только кивнул головой, и дед принялся вытирать Серёжке лицо твёрдым льняным полотенцем. Закончив, легонько подтолкнул его в сторону стола, на котором уже исходила паром, лёжа прямо на чугунной сковороде, стопка блинов. Серёжка забрался на высокий табурет, поставленный на другом краю стола, как раз напротив того места, где обычно садился дедушка. В его тарелке гладкой горкой возвышалась каша, и по ней, медленно опускаясь вниз, скользил, оставляя за собой жёлтый след, кусок сливочного масла.
Вы ознакомились с фрагментом книги.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: