Сейдозеро: Курган в пурге

– Прости, Эл. Я перегнул палку, – сухо констатировал Баннос, протягивая брату дрожащую руку. – Как нога?

Брат посмотрел на него без слов и принял руку помощи.

– Уже отпустило, просто ноет, – ответил Элиас‑Ханс, опираясь на капот машины. – Знаешь, жёстко тебе прилетит от отца, раз он позвал на серьёзный разговор.

– Может, покурим? – Баннос достал пачку сигарет, пальцы слегка дрожали.

– Перед смертью не надышишься, – усмехнулся Элиас‑Ханс, беря сигарету.

– Не надышусь, но обкурюсь, – рассмеялся Баннос.

Элиас‑Ханс присоединился к смеху. Сигаретный дым медленно поднимался над капотом, окутывая их лёгкой завесой. Ветер стих, и в воздухе разлилось едва уловимое облегчение. Курган, наблюдая за сыновьями издалека, позволил себе краткую улыбку. Несмотря на произошедшее они нашли в себе силы помириться.

Флора хлопотала у столешницы, аккуратно разливая ужин по глубоким куксам. В доме витало непривычное напряжение: Хельги, Авры и Кайе всё ещё не было. Курган нервно поглядывал на часы – с каждой минутой беспокойство в его груди разрасталось, словно тёмная туча перед грозой. Внезапно раздался стук в дверь. На пороге стояли запыхавшиеся Авра и Кайе.

– Отец, простите нас за задержку, – первой заговорила Авра, голос её дрожал. – Всё из‑за одного странного мужчины. Он следил за нами… точнее, за Кайе.

Курган нахмурился, взгляд его стал острым, как лезвие. Авра отступила, давая слово сестре. Кайе без всякого зажима начала рассказ.

– Мы пришли в кинотеатр. Перед сеансом остановились у киоска. Пока Авра выбирала закуски, я заметила мужчину. Он то и дело поглядывал на меня. Через пару минут подошёл и купил нам попкорн и сладости. Сделал комплимент нашему саамскому наряду.

– И что было дальше? – спросил Курган, и в его голосе зазвучала стальная напряжённость.

– Мы поблагодарили и пошли в зал, – продолжила Кайе. – Но он сел рядом с нами и показал билет в качестве доказательства, что его место именно там, где он сел. Весь фильм не сводил с меня глаз, пытался через Авру выведать обо мне больше. После сеанса мы ускорили шаг к выходу, он последовал за нами. Стал заговаривать со мной, но Авра сказала, что мы торопимся.

– Я не хотела, чтобы он ехал с нами на автобусе – он ходит всего три раза в день, – вмешалась Авра. – Так он мог бы вычислить, где мы живём.

– Да, – подхватила Кайе. – Поэтому мы специально бродили по Мурманску, чтобы оторваться. Как только поняли, что он потерял наш след, бегом бросились на вокзал.

Курган выдохнул, плечи его слегка расслабились.

– Девочки, как же вы меня напугали! – произнёс он, обнимая их и крепко прижимая к себе. – Молодцы, что не поехали сразу на вокзал. Нельзя было знать, какие у него намерения.

– Я так испугалась! Сердце колотилось, как сумасшедшее, – призналась Авра, ещё больше прижимаясь к отцу. – Но сейчас, в ваших объятиях, мне стало легче.

– Ой, да брось, Авра, – отмахнулась Кайе, высвобождаясь из объятий. – За нами же не маньяк шёл!

– Я не знала, что у него на уме, – в голосе Авры всё ещё звучала тревога.

– Ну как не знала‑то? – возразила Кайе. – Просто хотел познакомиться. Наверное, впервые пытался, оттого и выглядел неуклюже. А ты своим беспокойством и меня заставила понервничать.

Курган уловил разницу в их рассказах: Авра говорила как человек, переживший тревожный опыт; Кайе же – словно девушка, гордящаяся тем, что за ней увязался незнакомец. И в отличие от сестры, она даже не подумала извиниться перед отцом.

– Кайе, сходи за Хельгой в оленятник, – произнёс Курган строгим, не допускающим возражений тоном. – Покормите оленей, если она ещё не успела, и возвращайтесь обе.

– Но, отец… – попыталась возразить Кайе.

– Ты хочешь со мной спорить? – голос Кургана стал ещё твёрже.

Кайе молча опустила глаза, качнув головой.

– И да, девочки, чуть не забыл, – смягчился отец. – Авра, поздравляю с успешной сдачей сессии!

Авра тепло поблагодарила его. Затем он перевёл взгляд на Кайе.

– А тебя поздравляю с приглашением на Спартакиаду! Ты с девяти лет упорно занимаешься лыжами, так что это заслуженно.

– Спасибо, отец! – Кайе подняла глаза, в них мелькнула искра радости.

– Как я понял из вашего рассказа, в кафе вы не побывали. Так что возвращайся поскорее – все вместе сядем за стол и отведаем вкуснейший лим от нашего шеф‑повара.

Девочки переглянулись. Авра сняла печок, а Кайе молча вышла за дверь.

Время ужина. В доме Морошниковых царила привычная атмосфера: тепло, аромат домашней еды, приглушённые разговоры. Все собрались вокруг стола, готовясь занять места согласно заведённому порядку – по старшинству. Мальчики выстроились по правую сторону, девочки – по левую. Лишь Хельги не хватало в этом строю. Вдруг из‑за окна донёсся знакомый рёв оленя, и во двор вихрем ворвалась Хельга. Курган, как глава семьи, занял центральное место за столом. Баннос уже собрался сесть следом, но отец остановил его жестом.

– Давайте дождёмся Хельгу.

В тот же миг в дверь постучали, и в дом влетела Хельга. На ходу сбрасывая одежду, она направилась в ванную, чтобы вымыть руки. Придя на кухню, девушка держалась спокойно, без тени смущения или страха. Курган, вопреки ожиданиям, не стал устраивать допрос. Казалось, он давно свыкся с её дерзкими выходками. В его молчании, в сдержанной статике позы таилось нечто большее, чем гнев: холодная, выверенная решимость. Но прежде чем Хельга успела что‑либо сказать, его голос прозвучал твёрдо – не громко, но так, чтобы каждый слог врезался в тишину, как молот в наковальню.

– Хельга, ты вновь нарушила нашу традицию. Сегодня остаёшься без ужина.

Хельга не стала спорить – знала: с отцом это бесполезно. Молча приняла наказание.

– И ты тоже, Элиас, – добавил Курган.

– За что, отец? – Элиас‑Ханс вскинул удивлённый взгляд, в котором мелькнуло недоумение, почти обида.

– За то, что курил вместе с братом, – перебил Курган, и в его голосе прорезалась сталь. – От Банноса я подобного ожидал, но не от тебя. Запомните: в моём доме курение недопустимо!

Элиас‑Ханс опустил голову, ощутив укол стыда.

– Простите, отец.

– Слова не заменят дисциплины, – отрезал Курган, и каждое слово звучало, как приговор. – А теперь ты, Баннос… Одевайся.

– Что? – напрягся сын.

– Одевайся, и потеплее, – коротко бросил отец, не вдаваясь в объяснения. Его глаза не мигали, взгляд не дрогнул.

– Зачем?

– ЖИВО! – рявкнул Курган, резко поднимаясь из‑за стола.

Стул с грохотом опрокинулся назад, и этот звук ударил по нервам, как выстрел. Баннос, вздрогнув, бросился в комнату.

– Остальные – оставайтесь здесь. Ужин никуда не денется, – распорядился Курган и ушёл в свою комнату.

Тишина растянулась, превратившись в тягучее ожидание. Пять минут казались вечностью. Каждый слышал только биение собственного сердца – громкое, неровное. Улла кусала губу, Элиас‑Ханс сжимал кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Наконец Курган вернулся. На нём был печок нараспашок, из-под которого виднелась суконная юпа с декоративными матерчатыми лоскутами на груди. На руках – тёплые меховые кыссты́. В одной из них он сжимал верёвку – предмет, обычно служивший хозяйственным нуждам, но сейчас выглядевший зловеще. Баннос уже стоял у порога, растерянно глядя на отца. За столом повисла тяжёлая тишина. Флора переводила взгляд с отца на брата, Улла нервно теребила край берестяной скатерти, перешёптываясь с Кайе, а Элиас‑Ханс и Умб молча обменивались взглядами. Курган шагнул к сыну. Его голос прозвучал холодно.

– Ты думал, что можно просто извиниться – и всё забудется? Нет, Баннос. За поступки нужно отвечать.

В глазах сына промелькнул страх. Он не привык видеть отца таким – настолько холодным и решительным, с верёвкой в руках и с глазами полными непреклонности. Фигура отца нависла над ним. В душе у него зарождалось нечто иное, едва заметное и холодноватое: не просто недовольство, а тонкая, тихая решимость, как тень, пробирающаяся сквозь сумрак. Эти мысли были ещё робки и завуалированы взором неясности, но в них уже таился нитевидный отблеск ответа – желание, которое он ещё не мог назвать.

– Но… что вы собираетесь делать? – с трудом выговорил он.

Курган не ответил, лишь кивнул в сторону выхода. Остальные члены семьи остались за столом, переглядываясь и гадая, что произойдёт дальше. Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. Его словно можно было разрезать ножом. И только Хельга сохраняла спокойствие, хотя щёки её ещё пылали после скачки на олене. Она знала: отец никогда не причинит им вреда. Но его методы воспитания всегда были особенными.

За дверью Курган и Баннос уже шагали к месту, где отцу предстояло преподать сыну суровый, незабываемый урок. Декабрьский поздний вечер пронизывал до самых костей своим ветряным морозом, резким и пронзительным, будто сотканным из ледяных игл. Воздух был сырой, густой; он царапал кожу, забивался в лёгкие, заставляя дышать поверхностно. Под ногами хрустел снег – плотный, колкий, словно рассыпанные стеклянные осколки. Баннос ёжился, втягивал голову в плечи, но не смел прижаться к отцу, ища тепла. Внутри всё сжималось от недоброго предчувствия. Он косил взглядом на мрачную фигуру рядом. Отец шёл ровно, с каменной сосредоточенностью, и от этого становилось ещё страшнее.

– Куда мы идём, отец? – наконец выдавил Баннос, голос дрогнул на последнем слоге.

– Молчи! – отрезал Курган, не повернув головы. – Дойдём – узнаешь.

Слова упали, как льдины. Баннос сглотнул. В голове метались мысли, он ускорил шаг, почти наступив отцу на пятки, но тот даже не заметил – шёл, будто ведомый внутренним компасом. И вот они подошли к сараю. Над ним, словно страж, возвышалась старая берёза – могучая, древняя, с исполинским корнем, выпирающим из земли, будто спина спящего зверя. Двадцать толстых сучьев раскинулись в небе, напоминая жилы исполина или ветвистое русло замёрзшей реки. Кора, испещрённая трещинами, хранила следы десятилетий: в этих рубцах читалась история семьи, каждое событие оставляло здесь невидимый отпечаток. Когда‑то Курган лично попросил рабочих не трогать это дерево при строительстве сарая. И берёза стала молчаливым свидетелем всех радостей и горестей Морошниковых: под её ветвями играли дети, у её ствола решались важные вопросы, в её тени находили утешение. Она была частью рода – такая же крепкая, укоренившаяся, не сгибающаяся под бурями. Сейчас же её силуэт чернел на фоне беззвёздного неба, а голые сучья напоминали когти, готовые схватить и не отпустить. Дерево словно замерло в ожидании – не как защитник, а как беспристрастный свидетель грядущего наказания. Курган остановился.

– Встань спиной к дереву, – скомандовал он, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. – Руки по швам!

Баннос подчинился. Он прижался к шершавому стволу, ощущая холод коры сквозь одежду. Ему показалось, будто дерево дышит едва уловимо, но ощутимо. Сердце колотилось где‑то в горле, дыхание вырывалось белыми клубами пара, которые тут же рассеивал ветер.

– Что вы хотите от меня? – спросил он, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрогнул.

– Хочу, чтобы ты понял, – начал отец, и в его тоне не было ни гнева, ни раздражения – только ледяная твёрдость, от которой мороз шёл по коже. – Что уроки нужно усваивать, а не прослушивать.

Баннос сжал кулаки, ногти впились в ладони. Щеки горели от мороза, но внутри всё леденело – не от холода, а от страха перед тем, что должно было произойти.

– Сколько я ни старался, ты всегда оставался непослушным, – продолжил Курган, и каждое слово отдавалось, как глухой стук сердца в висках. – Сколько ни учил, ни объяснял, ни наказывал – ничего не помогало. А теперь ты ещё и куралесить начал: сигареты потягиваешь, горячительным заливаешься. Думаешь, дом – это свобода для твоих негожих прихотей?

– Прихотей? – вырвалось у Банноса.

Он вскинул голову, в глазах вспыхнула искра протеста.

– Что же я такого негожего сделал, отец? Нормальные люди так и живут сейчас, так отдыхают, так расслабляются, а вы застряли в прошлом веке со своим мышлением!

– Пока ты живёшь в моём доме, и я отвечаю за тебя – ты будешь подчиняться МОИМ правилам, – без тени сомнения заявил Курган. – Исполнится восемнадцать – делай, что хочешь.

С этими словами он развязал моток верёвки. Баннос инстинктивно отступил, но отец резко схватил его за плечо.

– Не дёргайся, – холодно приказал он.

Движения Кургана были чёткими, почти механическими. Он начал привязывать сына к дереву, затягивая узлы с холодной расчётливостью. Верёвка врезалась в кожу, и Баннос вздрогнул.

– Скажи, – произнёс Курган, туго обхватывая верёвкой грудь сына, – ты правда хотел ударить брата булыжником? Ты понимал, что твой удар мог стать фатальным для него?

– Я… я просто хотел шугнуть его, – голос Банноса дрожал – то ли от холода, то ли от страха, то ли от осознания, насколько близко он подошёл к краю.

Курган скептически поднял бровь.

– Запомни: не добивай побеждённого. Настоящие мужчины никогда так не поступают.

Закончив с узлами на запястьях, он отступил на шаг, оценивая результат.

– Пробудешь здесь пару часов, – объявил он бесстрастно. – Мороз протрезвит тебя, и, надеюсь, мозги на место встанут. И скажи спасибо, что я тебя привязал у дома, а не в лесу. В следующий раз так и сделаю.

Он подошёл вплотную к сыну, достал из его кармана пачку сигарет. Затем его рука потянулась к внутреннему карману куртки Банноса, откуда он извлёк банковскую карту. Баннос хотел что-то сказать, но отец жестом остановил его. С громким хрустом карта оказалась сломана пополам. Кусочки пластика упали на снег, словно символизируя конец некой игры. Сигареты же отец небрежно сунул себе в карман.

– Как ты мог опуститься до того, чтобы тратить чужие деньги и оскорблять человека лишь из-за его имени? – голос отца звучал строго. – Такой недостойный поступок всё больше очерняет тебя в моих глазах.

Отец сделал паузу, давая сыну возможность осознать свои ошибки. В этой тишине Баннос лишь опустил голову и слышал биение собственного сердца, которое, казалось, отбивало ритм его ошибок.

– Запомни! Никогда не оценивай людей по их национальности, расе или религии. Единственным мерилом человека должны быть его поступки и характер. Только так можно составить истинное представление о личности.

Вернувшись в дом, Курган увидел, что все дожидались его у стола – будто и не подглядывали через окно за тем, что происходило во дворе. Но Хельги и Элиаса‑Ханса среди них не было.

– Улла, позови Хельгу и Элиаса‑Ханса, – резко бросил он.

Когда те появились, его голос сочился сарказмом.

– Думаете, это всё ваше наказание? Нет. Будете сидеть с нами и смотреть, как мы ужинаем.

Тишина стелилась по столу, словно иней, замораживающий каждое колебание воздуха. Курган сел во главе, остальные последовали его примеру, рассаживаясь по иерархии.

– Спасибо тебе за старания, – произнёс он, обращаясь к Флоре. – Всем приятного аппетита!

Братья и сёстры также поблагодарили Флору, и семья начала есть, бросая косые взгляды на наказанных. В комнате было тепло и уютно. Огонь в печи потрескивал, отбрасывая причудливые тени на стены. А во дворе, у могучей берёзы, Баннос дрожал от холода, пытаясь осмыслить слова отца. Ветер свистел в сучьях, словно нашёптывал ему что‑то – то ли предостережение, то ли обещание перемен.

Глубокой ночью Курган проснулся от тихого шума. Он осторожно приоткрыл дверь и увидел Флору. Она несла куксы с лимом, из которых шёл горячий пар и чудесный аромат. Девушка направлялась к наказанным. Её силуэт в лунном свете казался почти ангельским. На сердце Кургана потеплело. Он тихо закрыл дверь и снова лёг спать, зная, что в их семье есть не только строгость, но и милосердие.