Сейдозеро: Курган в пурге
В сарае разлилась странная, тягучая тишина, словно застыло само время. Даже пламя керосиновой лампы будто замерло на миг, отбросив на стены дрожащие тени. Каждый звук стал пронзительно отчётливым.
– Я хотел, чтобы вы нас услышали, – несмотря на дрожь в голосе, Мортен не позволил себе отвести взгляд. – Я искренне раскаиваюсь за то, что было между мной и Аврой в детстве. Простите меня.
Курган глубоко вдохнул и медленно выдохнул. В его лице не было гнева – лишь выстраданная мудрость, накопленная годами забот и тревог. Он шагнул ближе и положил тяжёлую руку на плечо сына.
– Молодец, что признался, хоть это было нелегко, – тихо сказал он.
– Я больше никогда этим не занимался, – поспешно добавил Мортен. – И никогда не буду. Но в разговоре с Аврой я понял, что она всё ещё думает об этом.
Отец опустил взгляд, словно взвешивая каждое слово, пропуская его через сердце, прежде чем произнести вслух.
– Разберёмся, но позже. Не хочу портить поход и Новый год, – наконец сказал он, и в голосе прозвучала не строгость, а тихая усталость.
Он помолчал, потом резко сменил тон, возвращаясь к земным делам.
– Так! Как состояние лыжного снаряжения?
– Всё в порядке, – откликнулся Мортен с явной благодарностью за перемену темы. – К завтрашнему дню готовы.
– Отлично, – кивнул Курган, удовлетворённо улыбнувшись. – Знаешь, я хотел поговорить с тобой о Банносе.
– Я весь внимание, отец, – серьёзно отозвался Мортен.
– Я не заставляю вас носить саамские наряды, не приказываю вам приходить домой сразу после школы, тем более не требую отчитываться передо мной. Хотите гулять – на здоровье! Вы свободны в своих действиях, и всё, о чём я вас прошу, – чтобы вы не забывали о наших традициях и своих обязанностях.
– К чему вы это всё говорите, отец? – настороженно спросил Мортен.
– Вот скажи, чего ему не хватает? – тихо произнёс отец, глядя в сторону двора.
– Вы про Банноса? – уточнил сын.
– Именно о нём! Твой безалаберный брат, – помедлил Курган, взвешивая слова, – совершенно забылся в границах правила поведения и умения вести беседу. Я вижу, что у него на уме, и ты, как старший брат, должен присмотреть за ним. Очень прошу тебя об этом.
– Отец, мы с ним одного возраста, – с лёгкой усмешкой заметил Мортен.
– Знаю, но ты родился раньше, а значит, ты старший, – твёрдо произнёс Курган.
– Хорошо, отец, я вас услышал, – кивнул Мортен.
– Вот и договорились, – удовлетворённо кивнул Курган. – А теперь пойду подкину дров в камин.
Он подошёл к скромной самодельной поленнице, аккуратно сложенной у стены, и придирчиво выбирал несколько сухих поленьев, пока его глаза не зацепились за необычный обломок: разрубленный древесный сук, выделявшийся среди прочих.
– Откуда этот сук? – поинтересовался он, обращаясь к сыну.
– От нашей берёзы возле сарая, – пояснил Мортен. – Просто отломился, вот я и решил его на дрова пустить.
Взяв их в охапку, Курган ощутил привычную шероховатость древесины и аромат свежеспиленного дерева. Он неторопливо направился к двери, но на пороге невольно задержался и обернулся.
– И спасибо тебе, сынок, – голос отца прозвучал неожиданно тепло, – за честность.
В этих простых словах таилась особая глубина, больше чем простая благодарность. Мортен лишь молча кивнул в ответ, не находя слов. Отец всё ещё не спешил уходить, его взгляд был задумчивым и внимательным.
– Кстати, – произнёс Курган, не скрывая своего искреннего интереса, – как зовут твою девушку?
Мортен, слегка смутившись, улыбнулся.
– Жанна.
– Привези её сюда как-нибудь, – неожиданно предложил отец, – Познакомишь с семьёй.
Эти слова застали Мортена врасплох. Он не ожидал от отца такой инициативы, такой открытости.
– Спасибо, – только и смог произнести он, чувствуя, как внутри разливается тепло от отцовского одобрения.
В тишине сарая, где пахло деревом, кожей и керосином, он остался один на один с мыслями, которые теперь лежали легче, чем прежде. Сквозь щели в досках, пробивался бледный свет луны, а ветер окончательно затих, будто напевая колыбельную.
Возвращаясь домой после дел в сарае, Курган невольно замедлил шаг, залюбовавшись картиной, развернувшейся посреди двора. В центре внимания был Элиас‑Ханс, который был погружён в починку старой отцовской машины. Рядом, словно маленькие вихри, кружились сёстры, играя в снежки с Банносом. Их смех звонко разносился по двору, смешиваясь с приглушённым шорохом ног по свежему покрову. А над всем этим – юркий, неугомонный кот: он то прыгал за снежками, то пытался поймать их лапами, будто они были живыми существами. Его пушистая фигурка буквально летала над снежным покровом, вызывая взрывы смеха у детей. Курган подошёл к сыну, молча наблюдая за его работой. Элиас‑Ханс, поглощённый процессом, не сразу заметил отца. Он что‑то бормотал себе под нос, пытаясь подлезть к какой‑то детали. Вдруг из‑под машины повалил густой сизый дым.
– Отец! – испуганно воскликнул Элиас‑Ханс. – Вы видели, как дым повалил?!
– Видел. Прямо так же, как из твоего рта вчера, когда ты с Банносом сигарету курил.
Глаза Элиаса‑Ханса тут же округлились, точно как у провинившегося мальчонки. Он покраснел, опустил взгляд и поспешно пошёл глушить двигатель машины.
– Простите, отец. Больше не буду, – тихо произнёс он, вернувшись обратно.
Курган не стал ругать – лишь кивнул, переводя взгляд на задний план. Там, среди снежных вихрей, Баннос ловко кинул снежок в Уллу, попав ей прямо в плечо.
– Ну чё, Уле́, скажи же, что с нами куда веселее играть, чем смотреть сопливое мыло? – засмеялся он, отбегая в сторону.
Улла, отряхивая снег, тоже рассмеялась.
– Зато там не холодно и не надо бегать!
Курган снова посмотрел на Элиаса‑Ханса. В его взгляде читалась смесь строгости и милосердия.
– Запомни, – произнёс он, глядя прямо в глаза сыну. – Давши слово – держись, а не давши – крепись.
Элиас‑Ханс кивнул и сменил тему.
– Она уже давненько стоит без дела, но скоро она поедет, – в глазах вспыхнул огонь решимости. – Я почти у истины, – с горячностью добавил.
– Мне нравится твой настрой, – хлопнул его по плечу Курган. – Ты уже подготовился к походу?
– Да, отец. Иначе бы здесь не копался, – уверенно ответил сын.
Он кивнул и направился к дому. Курган взялся за дверную ручку и уже собирался отворить дверь, как вдруг раздался крик Уллы. Он резко обернулся, невольно бросив охапку дров, которую до этого бережно держал у груди. Дрова с глухим стуком рассыпались по крыльцу. Несколько поленьев покатились вниз, ударяясь о ступени и создавая дробный, тревожный перестук. Взгляд отца был по‑настоящему испуганным. В нём промелькнула растерянность – та самая, что на доли секунды парализует любого человека перед лицом неизвестной угрозы. Он невольно сглотнул, чувствуя, как холод пробирает до костей не от вечерней стужи, а от пронзительного крика дочери.
Часть I. Строгость и милосердие
Глава 5. Хрупкие и разбитыеУлла стояла посреди белого пространства двора. Лицо исказилось от боли, слёзы струились по щекам, она рыдала, плотно прижимая ладонь к переносице. Плечи содрогались в беззвучных всхлипах. Рядом, прижав уши к голове, злобно ворчал Янтарь. Его недовольное урчание напоминало енотовье рычание. Он явно был в ярости из‑за Банноса – того, кто всегда вызывал у кота неприязнь. Хельга, ещё минуту назад весело кидавшаяся снежками с сестрой, метнулась к Улле. Наклонившись, она подобрала с земли половинки сломанных очков, а рядом, затвердевший ком снега. Но что‑то в нём было не так. Хельга пригляделась, и лицо её мгновенно окаменело от гнева.
– Это… булыжник?! – она резко выпрямилась, держа в руке твёрдый комок снега. – Баннос, ты ИД*ОТ?! Зачем ты кинул в неё булыжником?!
К ним уже подбежал Курган. Его требовательный взгляд упёрся в сына. Баннос стоял, как вкопанный – глаза широко раскрыты, лицо побелело.
– Я… я не хотел! – наконец выпалил он. – Мы же просто играли, всё так быстро закрутилось… Я даже не заметил, что это булыжник. ЧЕСТНО!
– Решил дураком прикинуться?! – Хельга сжала в руке комок. – Не смог отличить лёд от липкого снега?!
Баннос опешил – слова тут же застряли в горле. Он молча смотрел на сестру и на половинки очков в её руке, после чего опустил голову, а плечи поникли.
– Хельга, отдай очки Банносу, – голос Кургана звучал строго, но без крика. – Пусть немедленно починит.
– Хорошо, – коротко ответила Хельга.
Она решительно шагнула к Банносу, сунула ему в руки сломанные очки, а затем с силой швырнула под ноги тот самый булыжник. Снег брызнул во все стороны, и Баннос невольно вздрогнул, подпрыгнув от неожиданности. Его взгляд, брошенный на сестру, был полон злобы; он приоткрыл рот, словно собирался что‑то выкрикнуть, но в конце концов лишь шмыгнул носом и побрёл прочь. Курган промолчал, не став упрекать дочь за резкий жест. Вместо этого он наклонился к Улле, нежно отвёл её руку от лица и бережно приложил снежок к переносице.
– Больно, доча? – тихо спросил он, ласково поглаживая дочь по волосам.
Улла всхлипнула и кивнула.
– Тихо, тихо, всё пройдёт, – проговорил отец с мягкой, ободряющей улыбкой. – Хельга, помоги мне, пожалуйста.
Курган бережно помог дочери подняться, а Хельга подхватила её под руку. Поодаль, возле машины, молча следил за происходящим Элиас‑Ханс, настороженно всматриваясь в происходящее. На пороге дома стояли Авра и Кайе. Авра нервно прикусила губу, глаза её беспокойно бегали – случившееся явно выбило её из колеи. Кайе, напротив, с трудом сдерживала довольную усмешку. Ей было откровенно приятно, что Баннос так оплошал. В этот момент Баннос, словно маленький ураган, промчался мимо девушек, резко задев Кайе плечом. Она покачнулась и тут же метнула в его спину раздражённый взгляд.
– Аккуратнее будь! – не сдержалась Кайе.
Баннос, не обернувшись, продолжил свой путь.
– Ур*д, – почти шёпотом добавила она.
Слово повисло в воздухе – достаточно тихо, чтобы его услышала лишь стоявшая рядом Авра. Она бросила на сестру короткий укоризненный взгляд, но промолчала.
– Всё нормально, – произнёс Курган громко, оглядывая остальных. – Продолжайте заниматься своими делами.
Медленно, поддерживая Уллу с двух сторон, они направились к дому. Янтарь, будто осознав, что его гнев больше не имеет смысла, тихо мяукнул и неторопливо последовал за ними.
Они зашли в комнату, до этого момента погружённую в безмятежную тишину. Но спокойствие тут же рассыпалось, стоило Улле переступить порог: девочка прерывисто дышала, плакала от боли и едва держалась на ногах. Отец бережно помог ей опуститься на кровать, заботливо подложил под спину подушку. Улла прилегла, но покой не приходил. Плечи её содрогались в непрерывных рыданиях, а пальцы нервно комкали край одеяла, будто искали в этой простой манипуляции хоть каплю утешения.
– Я понимаю, что тебе больно, – мягко сказал Курган, присаживаясь рядом на край кровати.
Его ладонь осторожно легла на руку дочери, слегка сжимая её в успокаивающем жесте.
– Но попробуй успокоиться. Видишь, крови нет, нос не сломан. Просто немного содрана кожа, есть покраснение. Всё…
Он не успел закончить фразу, как из носа Уллы тонкой струйкой потекла кровь. Девочка всхлипнула ещё громче, глаза наполнились новым потоком слёз. А через мгновение струйка стала обильной, и страх во взгляде дочери только усилился. Курган мгновенно перестроился. В его движениях не было ни суеты, ни паники, лишь чёткая собранность человека, привыкшего действовать в непредвиденных ситуациях.
– Ладно, меняем план, – произнёс он спокойно, помогая дочери подняться. – Сядь прямо на стуле, наклони голову вперёд. Теперь аккуратно зажми крылья носа с обеих сторон. Вот так, правильно.
Он протянул ей чистую тряпку.
– Держи под носом – на неё будет капать кровь. Не бойся, это ненадолго.
– М‑мне б‑больно з‑зажимать н‑нос, он и так б‑болит, – сквозь слёзы проговорила Улла.
Голос её дрожал, пальцы неуверенно обхватили переносицу, боясь причинить ещё большую боль.
– Тогда делай это аккуратно, не сильно, – терпеливо объяснил отец.
Он наклонился ближе, заглянув в заплаканные глаза дочери.
– Постарайся выровнять дыхание, дыши спокойно через рот. Представь, что ты на берегу моря и слышишь, как волны накатывают на песок.
– К‑как я м‑могу п‑представить т‑то, г‑где мы никогда не были? – с горечью выдохнула Улла.
– Обязательно будем, – твёрдо ответил Курган, слегка улыбнувшись. – А сейчас просто дыши. Вдохни глубоко… выдохни… Вот так, молодец. Ты всё правильно делаешь.
Повернувшись к Хельге, которая стояла рядом и переживала за сестру, он распорядился.
– Принеси небольшую тряпку, смоченную в холодной воде. Приложим компресс к переносице – это поможет снять отёк и остановит кровь.
Через минуту Хельга вернулась с влажной тканью.
– Хорошо. Теперь аккуратно приложи тряпку к переносице Уле, – проинструктировал Курган. – И не дави сильно. Побудь с ней, присмотри. Через пять минут смени компресс. Возьми свежую холодную тряпку и помоги сестре прижать её к ноздрям.
Его голос звучал ровно, уверенно, каждое слово было взвешенным и спокойным. Он продолжал держать руку на руке дочери, время от времени поглаживая её плечо, словно передавая ей свою внутреннюю стойкость. Улла, чувствуя эту поддержку, постепенно начала успокаиваться. Даже сквозь слёзы она ощутила, что отец рядом и держит ситуацию под контролем, и скоро боль отступит. Отец ещё раз ободряюще сжал руку дочери, тихонько поднялся и вышел из комнаты. Вновь воцарилась тишина, которую нарушали уже размеренное дыхание Уллы и негромкие,заботливые слова Хельги, не отходившей от сестры ни на шаг.
Курган вошёл в комнату мальчиков и моментально кинул взор на Банноса. Тот сидел за столом в резиновых перчатках и неуклюже пытался склеить очки сестры суперклеем. Лицо мальчика было напряжённым, движения резкими, будто он делал это не из раскаяния, а лишь потому, что вынужден. Помимо открытого клея, на столе валялись обрывки газеты, и рядом лежала сломанная дужка очков.
– Оставь очки, – резко, без предисловий произнёс Курган.
Его голос прозвучал, как удар хлыста, чётко и властно.
– И немедленно иди к сестре! Извинись за содеянное.
Баннос медленно поднял глаза на отца. В его взгляде читалась смесь злости и упрямства. Он молча поднялся, бросил недоделанную работу и вышел, сжимая кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Дверь за ним тихо щёлкнула. В комнате остался Умб. Он сидел за письменным столом, глядя в пустой лист бумаги с таким видом, словно тот был неразрешимой загадкой. Перед ним лежали исписанные листы, хаотично разбросанные, с многочисленными зачёркиваниями и пометками на полях, а рядом стояла недопитая кукса морошника.
– Что случилось? – спросил Курган, подходя ближе.
Он остановился за спиной сына, внимательно разглядывая разложенные бумаги.
Умб долго молчал – в этом была вся его натура. Он редко говорил без необходимости и привык держать мысли при себе, редко раскрывался даже перед близкими. Тишина затягивалась, но не оттого, что ему нечего было сказать, а потому, что каждое слово нужно было пропустить через внутренний фильтр, взвесить, проверить на подлинность. Плечи его были напряжены, пальцы нервно скользили по бумаге, будто пытались нащупать ответ в шероховатостях листа. Он сглотнул, собираясь с духом. Для него даже такой простой разговор был настоящим испытанием.
– Не могу написать книгу, хотя очень хочу. Есть идея, есть наброски… Но я не могу их связать. Всё рассыпается, – ответил он почти шёпотом, словно боясь, что слишком громкий голос разрушит хрупкую нить его размышлений.
В его голосе звучала не просто растерянность. В нём слышалась боль человека, который отчаянно хочет выразить себя, но не находит пути. Он снова замолчал, но на этот раз молчание было иным: не замкнутым, а ждущим, словно он наконец решился открыть дверь в свой внутренний мир и теперь ждал, примут ли его таким, какой он есть.
Отец присел рядом и внимательно посмотрел на сына. В глазах его не было осуждения – только спокойное понимание.
– Это тот сериал, о котором мы недавно говорили? Который все вместе смотрели?
Умб кивнул, не поднимая взгляда.
– Ты пытаешься улучшить чужую историю, – ровно сказал отец, – а это неверный путь. Когда ты пытаешься переделать чужое, ты невольно загоняешь себя в рамки. Ты не создаёшь – ты корректируешь. А творчество требует свободы.
Умб молча продолжал сидеть, но его молчание не было пустым. За ним всегда скрывалась напряжённая работа сознания, нескончаемый диалог с самим собой. Пальцы слегка постукивали по краю стола – единственный видимый признак того, что внутри него идёт борьба.
– Вот что я тебе посоветую, – слегка наклонившись вперёд, начал Курган. – Пиши о том, что волнует тебя самого. Понимаешь? Искренность притягивает людей. Если ты сам не веришь в то, что пишешь, читатель сразу почувствует фальшь.
Внутри Умба что‑то надломилось. Этот взгляд, прямой и растерянный, стал первым шагом за пределы привычной молчаливой крепости. В нём читалась не только внезапная решимость, но и страх: а вдруг сказанное разрушит хрупкое равновесие, к которому он так привык?
– Но как понять, что это именно то, что меня волнует? – осторожно спросил Умб.
– Почувствуй. Когда мысль захватывает тебя целиком, когда хочется говорить об этом без остановки – вот оно. Это и есть твоё. Дальше – найди свою тему. Не копируй, а создавай. Даже если идея кажется банальной на первый взгляд, твой подход сделает её уникальной.
– А если я не смогу придумать что‑то своё?
– Сможешь. Потому что никто не видит мир так, как ты. Теперь слушай дальше: начинай с крючка. Ты должен зацепить читателя с первого абзаца – а лучше с первого предложения. Если первые строки не зацепят, читатель просто закроет её, не успев погрузиться в историю.
– С первого предложения? Это же нереально!
– Нереально, но возможно. Попробуй начать с яркого образа, неожиданного вопроса или резкого действия. Что‑то, от чего сразу захочется узнать: «А что дальше?» И ещё один важный момент: пожалуйста, пиши попроще. Без этих твоих умных словечек.
– Но я думал, что сложные обороты делают текст глубже…
– Они делают его запутанным. Простым читателям они неинтересны. Язык должен быть прозрачным, как стекло, чтобы через него было видно историю. Если читатель спотыкается о каждое второе слово, он теряет нить повествования. А твоя задача – вести его за собой, а не ставить барьеры.
– То есть… простота – это сила?
– Не простота, а ясность. В том, чтобы каждое слово работало на историю, а не на показную эрудицию. Понял?
– Кажется, да… – Умб задумчиво кивнул, впервые за долгое время ощутив проблеск уверенности.
Умб удивлённо поднял глаза. Для него это было почти порывом откровенности.
– Откуда ты столько знаешь про это?
– В детстве я писал сказки, – улыбнулся Курган, и в его глазах вспыхнули тёплые воспоминания. – Рассказывал их друзьям. Мы собирались у костра, и я придумывал истории про отважных рыцарей, волшебных существ, далёкие земли. Тогда я понял главное: история живёт, только если ты вкладываешь в неё частичку себя.
– Я… – Умб запнулся, а затем выдохнул. – Вообще, я взял сериал за основу, чтобы потренироваться. Думал, так будет проще. Но на самом деле у меня есть своя книга. Я пишу её для конкурса. Только боюсь, что не успею. Я запутался в своей же истории. Персонажи говорят не то, сюжетные линии расходятся, а финал… Я даже не представляю, как его завершить.
Лицо Кургана просветлело. Он положил руку на плечо сына, слегка сжав его.
– Значит, ты уже пишешь. Это же здорово! Многие даже не решаются начать, а ты уже в пути. Так что продолжай. Только идя вперёд, ты сможешь увидеть результат и остаться им довольным. И не бойся ошибок – они часть процесса.
В этот момент в комнату вернулся Баннос – мрачный, с покрасневшими глазами, явно не переживший ни малейшего раскаяния. Он молча опустился на стул и снова взялся за очки, будто это было единственным, что могло отвлечь его от тяжёлых мыслей. Его пальцы снова взялись за клей, но движения были механическими, лишёнными смысла. Курган вышел, оставив братьев наедине с их мыслями. Тишина опустилась на комнату, как зимний туман, – лишь изредка её рассекали шуршание бумаги и тихий вздох Умба, затерянного в лабиринте собственных мыслей. Взгляд его оставался прикованным к пустому листу. В этом тоже была своя закономерность: он часто искал ответы на бумаге, хотя зачастую не решался перенести их туда. Лист казался ему одновременно и чистым шансом, и беспощадным зеркалом, отражающим все его сомнения. Он словно ждал, пока слова сами сложатся в голове в нужную последовательность – но они, как всегда, ускользали, оставляя после себя лишь тревожную пустоту. Баннос же продолжал возиться с очками, но теперь его движения стали ещё более резкими, почти агрессивными, словно он пытался выместить на сломанной вещи всё накопившееся внутри него напряжение.
К полуночи ребята уже собрали рюкзаки, тщательно уложив всё самое необходимое для похода: тёплые вещи, спальные мешки, одноразовую посуду, запас еды и аптечку первой помощи. Мортен, как самый ответственный, ещё раз проверял содержимое по списку, перекладывал вещи, уплотнял укладку, чтобы ничего не забылось и не помялось в дороге. Отец неспешно обходил комнаты, желая детям спокойной ночи. Заглянув во вторую комнату девочек, он удивлённо приподнял бровь. На лице отразилась смешанная гамма чувств – и умиление, и лёгкое недоумение. Кайе сосредоточенно работала над платьем. Она начала шить его ещё в начале декабря для подготовки к выступлению. Теперь оставались последние штрихи: подшить подол и проверить посадку по фигуре. Её пальцы ловко управлялись с иголкой – привычка, выработанная годами рукоделия. Рядом помогали сёстры: Улла и Авра аккуратно придерживали ткань, следя, чтобы всё было ровно.
– Скоро полночь, а вы шьёте. Зачем тебе платье в походе, Каюш? – спросил он, скрестив руки на груди.
Кайе, не отрываясь от работы, улыбнулась. В её глазах горел тот особенный огонь, который появлялся, когда она была увлечена делом.
– Флора своё платье дошила, а я не успела. Да и хотела блеснуть им ещё на Новый год за семейным столом. Но если мы идём в поход, то после него у меня точно не будет времени – придётся заниматься готовкой.
– Понял, – кивнул Курган. – А то я начал переживать, что ты собираешься надеть его в поход.
– Вы правы, отец. Раз я пожертвовала Спартакиадой, то хочу сделать классные фото в горах. На фоне заснеженных вершин, с огнями в руках… Да и к тому же я подготовила фаер-шоу для ансамбля, как раз оцените.
Отец скептически покачал головой, невольно представляя картину: хрупкая фигура дочери в лёгком платье на фоне суровых гор и морозный воздух, искрящийся в лунном свете.
– Ты всерьёз собираешься фотографироваться в платье посреди гор? Хочешь застудить себе женские места на морозе? – в его голосе звучала не столько строгость, сколько искренняя забота.
– Я девушка закалённая, – с лёгкой усмешкой ответила Кайе, поднимая на него взгляд. – На холоде чувствую себя куда лучше, чем некоторые неженки.
Курган вздохнул, глядя на её решительное лицо. В ней всегда жила эта неукротимая тяга к красоте и гармонии.
– Ладно, заканчивайте быстрее и ложитесь спать. Вам нужно отдохнуть перед походом. Завтра будет ранний подъём. Не хватало ещё, чтобы вы свалились с ног от усталости, – с этими словами он направился в свою комнату.
Открыв глаза, Курган очутился в глубине «Карнасурта». В том самом месте, где когда‑то погиб его друг. Вокруг царила мёртвая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом осыпающейся породы. Перед ним громоздились обломки свода – те самые, что стали могилой для Давгона. Вдруг из‑под каменных глыб медленно поднялись пять фигур. Это были дети Кургана: Мортен, Флора, Элиас‑Ханс, Улла и Умб. Их бледные лица призрачно светились в полумраке, а взгляды казались странно отрешёнными.
– Как вы здесь оказались? – шагнул к ним Курган, чувствуя, как внутри нарастает ледяной ужас.
– Вы сами нас сюда привели, – твёрдо произнёс Мортен, не отводя взгляда.
– М‑м‑мы… думали, что п‑погибли, – запинаясь, прошептала Улла. – Но… благ-г-го, переж-жили обрушение.
– Я, честно говоря, чуть в штаны не наложил, – нервно хохотнул Элиас‑Ханс.
– А где остальные? – сглотнул Курган, пытаясь унять дрожь в голосе.
И тут из‑под развалин, будто восстав из могилы, один за другим показались Авра, Хельга, Кайе и Баннос. Их одежда была в пыли и мелких осколках, лица исцарапаны, а волосы спутаны.
– Ну и местечко вы выбрали, отец, – с натянутой улыбкой бросил Баннос. – Что это за счастье нам на голову свалилось?
– Опять ты со своим тупым каламбуром! – резко оборвала его Хельга.
– Так, стоп! – вскинул руку Курган, пресекая нарастающее напряжение. – Не время для пререканий. Нужно выбираться, пока выход не завалило окончательно.