Путь загадок

Зима лютовала даже здесь, у самого подножия Черных Гор, где мороз обычно был суров, но справедлив. Метель, пришедшая с севера неделю назад, не утихала, стирая границу между небом и землей, превращая мир в белое, воющее месиво. Снег бил в стены и окна с таким остервенением, словно хотел стереть с лица земли одинокий дозорный дом на самой границе Волчьего Клана.

Но внутри – за толстыми бревенчатыми стенами – царили тишина и тепло. Треск поленьев в камине был единственным звуком, нарушающим покой. Грейф, отряхнув с плеч плаща колючую изморозь, швырнул в огонь еще одно полено. Патруль завершен. Граница под надежной охраной его нюха, слуха и старого клинка у пояса. Только теперь, в безопасности своего логова, он позволил себе расслабиться: массивный волчий хвост медленно опустился на пол, аромат малинового отвара расслабляет и успокаивает. Лишь кончики острых ушей время от времени вздрагивали, по привычке вылавливая из воя вьюги знакомые звуки – скрип веток, сход снежной шапки с крыши.

Внезапно в окно что-то гулко стукнуло.

Не резко, не как камень, а с глухим, мягким ударом, словно в стекло врезалась большая птица. Слишком тяжелая для куропатки, слишком слабая, чтобы разбить крепкое стекло.

Все напряжение только что завершенного обхода мгновенно вернулось в мышцы. Грейф беззвучно поднялся, могучая рука привычным движением сняла с кованого гвоздя тяжелый топор. Он подошел к окну медленно, беззвучно ступая по половицам. Кто? Мародеры с юга? Глупый зверь? Или что-то похуже, что иногда выползает по ночам из расщелин Черных Гор? Жители окрестных деревень знали – сюда без веской причины не ходят.

Прислонившись к косяку, он заглянул в заиндевевшее стекло. За снежной пеленой угадывался странный, скомканный силуэт. Ни птица, ни зверь. Что-то рыжее, облепленное снегом, с торчащими в беспорядке крыльями. Оно слабо шевелилось.

Угрозы не чуялось. Чуялось отчаянное, ледяное несчастье.

Грейф недовольно фыркнул, дымка вырвалась из ноздрей в холодный воздух у окна. Чертыхнувшись на свою же мягкость, он откинул тяжелую задвижку и распахнул ставню.

На подоконнике, почти вмерзший в лед, лежал лис. Но не простой. Из его спины, будто сломанные мачты, росли шесть пернатых крыльев, теперь беспомощно раскинутых и покрытых ледяной коркой. Рыжая шерсть слиплась от снега, глаза были закрыты. Он едва дышал.

– Проклятая метель, – пробурчал Грейф и, отбросив топор, вцепился могучими пальцами в загривок невезучего создания. Он втащил его внутрь, как мешок с промерзлым кормом, и бросил на потертый ковер перед камином.

Именно тогда, когда тепло огня коснулось обледеневшей шкурки, лис прошептал, не открывая глаз:

– Спа-сибо…

Грейф замер, и его уши резко встали торчком, развернувшись к гостю. Он не ослышался. Существо говорило. Четко и по-человечьи. Он тяжело вздохнул, потер переносицу, чувствуя, как назревает головная боль от всей этой странности, и сгреб лиса вместе с ковром ближе к огню. Затем принес из спальни плотную подушку и грубо засунул ему под бок.

– Ладно, – голос Грейфа прозвучал хрипло, но без особой угрозы. – Отогреешься – сразу говори, кто ты и какого черта носишься в такую погоду. А пока молчи и не двигайся.

Лис приоткрыл один глаз, медового цвета, полный боли и смущения.

– Я… кажется, немного заплутал, – проскрипел он. – И, возможно, перебрал в порту солнечного вина… И, возможно, уснул в ящике с шелками… И, возможно, этот ящик куда-то повезли… И я проснулся уже здесь. Где, собственно, «здесь»?

– Черные Горы. Граница Волчьего Клана, – отрезал Грейф, наблюдая, как лед на крыльях начинает таять.

Лис замер, и второй глаз открылся в ужасе.

– К северным Черным Горам?! Но до океана отсюда… две недели пути!

– Если к Северному океану белых китов – то день ходьбы, – усмехнулся волк, указывая большим пальцем за стену.

– Да зачем мне ваш ледяной океан! Я и так все шесть крыльев отморозил!

– Меньше надо было пить, птаха, – констатировал Грейф, и в его глазах мелькнула грубая усмешка.

– …Что ж, не поспоришь, – сдался лис, бессильно опустив морду на лапы.

Грейф хрипло крякнул – что-то вроде смеха – и направился к кладовой. Вернулся с краюхой черного хлеба, миской мясного рагу (оставшегося с обеда) и кружкой горячего малинового отвара. Поставил все это перед гостем.

– Жри. Отогреешься изнутри.

Лис, забыв о приличиях, вцепился лапками в миску и принялся хлебать, странно ловко орудуя, почти как человек. За окном ветер выл с новой силой, закручивая снежные вихри. Грейф взглянул на эту белесую тьму, потом на промокшее, жалкое существо у своего камина, и махнул рукой.

– Оставайся, пока не стихнет. Выкинуть тебя сейчас – все равно что прирезать. А мне лишней крови на пороге не надо.

Шестикрылый лис, который как раз пытался зажать хлеб между лап, чтобы отломить кусок, вдруг растопырил все свои крылья – они, оттаивая, хлопали, как мокрые паруса.

– ДА!!! – вырвалось у него звонким, пронзительным воплем.

Грейф вздрогнул, и его уши инстинктивно прижались к голове.

– Ты чего орешь, оглохнуть можно! – рявкнул он.

Лис мгновенно съежился, крылья сложились в мокрый комок.

– Извини… Я просто… очень рад. Спасибо. – Он помолчал, доедая мясо. – Ты сказал, граница… Это же единственный дом на многие мили. Почему ты здесь один?

Вдруг по лицу лиса пробежала тень ужасной догадки. Он отпрянул от миски, шерсть на загривке встала дыбом.

– Погоди-ка… А ты… ты не тот, кто заманивает путников, а потом… потом их ест? Или приносит в жертву своим горным богам? Я невкусный! Честно! Хотя, как магическое существо, я, конечно, ценная добыча… то есть нет! Я не ценная! Я пустой!

Его панику прервал громовой, раскатистый хохот Грейфа. Мужчина смеялся так, что сотрясались стены, а в камине взвился сноп искр.

– Ох, чудик… Если бы я хотел тебя съесть, ты бы уже висел в соляном растворе в моей кладовой! – Он утер слезу из уголка глаза. – Успокой свой пернатый хвост. Я Страж. Живу здесь, чтобы такие как ты – пьяные, любопытные или потерянные – не совались туда, куда не следует. – Его взгляд, внезапно серьезный, скользнул к окну, в сторону невидимых за метелью зловещих пиков.– Пока ты под моей крышей, ты в безопасности. От стихии и от всего остального. Самогон будешь? Домашний, крепкий.

Лис сначала заинтересованно насторожил уши: «Есть?», но потом резко затряс головой.

– Нет-нет-нет! Один раз уже попал с корабля на бал, вернее, с балкона в метель… Кто знает, куда меня в этот раз занесёт…

– Ну что ж, – Грейф поднялся, кости его хрустнули. – Тогда спи. Утро вечера мудренее.

Он нашел старое шерстяное одеяло и небрежно накинул его на лиса, превращая того в рыжий шестикрылый бугорок. Не сказав больше ни слова, Страж потушил лампу и тяжелыми шагами удалился в свою спальню. От этого странного гостя не пахло ни ложью, ни угрозой – только страхом, вином и мокрой шерстью. Этого было достаточно, чтобы позволить себе сон.

А лис… Лис еще некоторое время сидел, завернутый в одеяло, в свете огня камина. Он допил отвар, доел хлеб, а потом, с последним куском мяса во рту, незаметно для себя кивнул головой и уснул, так и не разжав челюстей. Тишину дома теперь нарушали лишь треск огня, вой ветра за стенами и два разных храпа – низкий, грудной и тонкий, свистящий, лисий.

Белая шерсть хвоста, спутанная после сна, колола, казалось, даже самого Грейфа. Уши, обычно чуткие и настороженные, сейчас безвольно торчали в разные стороны – одно кверху, ловя тишину, другое вбок, будто прислушиваясь к отголоскам ночи. Хвост, тяжелый и непослушный, волочился по полу, оставляя на пыльных досках лёгкий след. Сам Грейф стоял посреди своей хижины, и взгляд его был тяжелее утреннего неба за окном – свинцового, низкого, обещающего новый снег.

Он проснулся слишком рано. Здесь, на самом краю обжитого мира, где сосны гнутся под весом инея, а день зимой – лишь бледная прослойка между долгими ночами, спать полагалось долго. Дела были нехитрые: патруль вдоль невидимой границы, охота, чтобы не пустовал котел, да борьба с холодом, пробивающимся сквозь щели бревен. Но что-то – смутное, тревожное, не звук и не запах – выдернуло его из объятий теплой постели, когда за окном еще царила кромешная тьма.

С негромким ворчанием Грейф подошел к камину. За ночь метель выдула из дома последнее тепло, оставив после себя ледяное, затхлое дыхание. Нужно было растопить очаг, чтобы к вечеру стены не промерзли насквозь. Пока руки, привычные к делу, раскладывали щепки, взгляд его скользнул по комнате.

И замер.

Ковер у камина был скомкан, будто на нем кто-то ворочался в лихорадочном сне. Подушка валялась на полу, помятая. Рядом – крошки черствого хлеба и… пустая стеклянная бутыль, пахнущая перебродившей ягодой и тоской. Самогон. Вернее, то что осталось.

Тихий, глубокий вздох вырвался из груди Грейфа. Значит, не привиделось. Вчерашний гость – тот самый, полузамерзший, с перьями, облепленными льдом, и шестью беспомощно сложенными крыльями – не был галлюцинацией, порожденной месяцами одиночества. Он был настоящим. И сбежал, пока хозяин спал. «Пожалуй, к лучшему», – мелькнула мысль, сухая и практичная. Существо незнакомое, а значит, потенциально опасное. С привычным врагом куда проще.

Прибрав следы ночного визита, сметая крошки в оживающее пламя, Грейф направился в кладовую. Если угостился самогоном – что еще мог стащить этот пернатый бродяга?

То, что он увидел, заставило его острые уши прижаться к голове, а в горле закипеть низким, предупредительным рычанием. Во-первых, запас крепкого напитка исчез дочиста. Во-вторых, вся кладовая – мешки с мукой, вяленое мясо, инструменты, банки с вареньем – была аккуратно, почти с педантичностью, сброшена с полок и сложена в центре комнаты. Как он умудрился сделать это бесшумно? Черт его знает. Наверное, какая-нибудь крылато-пернато-лисья магия.

Но настоящее потрясение ждало дальше. Все деревянные стены были испещрены странными узорами. Не царапинами, нет. Словно раскаленной иглой по дереву, кто-то выжег причудливые рисунки и… письмена.

Грейф подошел ближе, и шерсть на ушах и хвосте медленно встала дыбом.

«Спасибо за кров и хлеб. И мясо… А особенно – за самогон. Добротный, огненный, с душой. Я, кстати, крыльцо подмел. Взамен.

Знаешь, меня сюда занесло не просто так. Я всеми шестью крыльями почуял недоброе. Я не просто лис, я – Хранитель Равновесия (звучит пафосно, да? Но это правда!). И потому… потому ты удостоен чести! Великой чести стать героем! Ты – избранный! Тебе дарован шанс спасти то, что еще можно спасти. Магию. Свет. Или просто тишину в этих лесах. Воспользуйся картой, найди указанное место, а дальше – интуиция, храбрость, все дела. Раз уж ты выжил здесь, у самых Черных Гор, и не разучился протягивать руку попавшему в беду – то справишься. (И нет, ты избранный не потому, что ты единственный, кого я нашел в этой глуши. Ну… не только поэтому).

С уважением и легким похмельем,

Твой шестикрылый благодетель.»

И действительно, на самой большой стене, с пугающей детализацией, была выжжена карта. Извилистая линия вела от его хижины через Забытый ручей, Лес каменных идолов и дальше к глушь.

Грейф закрыл глаза и снова тяжело вздохнул. Воздух в кладовой пах теперь не только землей и специями, но и горелым деревом, и безумием.

– Надо было связать и допросить эту пернатую помесь хорька и винного бочонка, – прошипел он в тишину. – Или сразу на вертел…

Горькая усмешка тронула угол его рта. С одной стороны, от того существа не веяло ложью или злобой. Лишь отчаянной, пьяной искренностью и смутной тревогой. С другой – идти в неизвестность по указке незнакомца, оставившего после себя лишь пустую бутылку и выжженные стены? Это было вне всякого здравого смысла.

Но… а если это правда? Если эта угроза связана с Черными горами, от которых веет древним ужасом? Или, того хуже, со святыней его собственного клана, затерянной где-то в тех краях? Он зарычал, раздираемый на части. Скептицизм к алкашу-фантазеру боролся с глухим, назойливым чувством долга. А еще – с горьким осознанием собственного легковерия.

– Ты уже не щенок, чтобы бросаться на любой брошенный клич, как на палку! – прорычал он себе под нос, с силой сжимая ладони в кулаки.

– Но если это важно? Если от этого зависит не только моя граница? – тут же возразил внутренний голос, тихий и настойчивый.

Грейф замолчал, содрогнувшись. Он снова говорил сам с собой. Говорил вслух. Месяцы, годы отшельничества делали свое дело, стирая грань между внутренним монологом и обращением к миру.

Одно он понимал ясно: решение нельзя принимать в одиночку. Нужен совет. Нужна она.

Не надевая ничего поверх рубахи, Грейф вышел во двор. Мороз сразу впился в кожу острыми зубьями. Он запрокинул голову к свинцовому небу, набрал полную грудь ледяного воздуха и завыл. Звук, низкий, протяжный, полный тоски и силы, покатился по заснеженным холмам, отразился от скал и затерялся в чаще. Для случайного путника – просто вой одинокого волка. Но для того, кто знал, – это был четкий, неотложный зов.

Пока ждал, он навел порядок в кладовой, механически убирая вещи в ящики. Полки вешать не стал – пусть пока полежит, как есть. Мысли метались, как пойманная в капкан мышь, между выжженной картой и насмешливыми словами лиса.

Он почувствовал ее приближение еще до того, как скрипнула дверь. Не звук шагов по снегу – их не было. Скорее, сгустившуюся тишину, внимание, устремленное на него. Дверь распахнулась без стука.

В проеме стояла она. Белые, почти серебристые волосы, такие же, как у него, выбивались из-под капюшона. Холодный ветерок ворвался вслед за ней, закрутив у пепла в камине. Ее волчьи уши, острые и чуткие, были напряжены, а янтарные глаза, сузившись, уже скользнули мимо него – к беспорядку в кладовой, к темным узорам на стенах.

– Грейф, – ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. – Я, конечно, надеялась на чай и сплетни. Но чайник холодный, а ты пахнешь… проблемой. И это еще что такое?

Грейф провел рукой по лицу, ощущая внезапную усталость.

– Лин, это… Похоже, меня нанял на работу шестикрылый лис-пьяница. Бесплатно. И без моего согласия.

Уши Лин, которые до этого лишь настороженно подрагивали, резко и четко приподнялись, застыв в положении предельного внимания. Весь ее вид, ранее лишь настороженный, теперь излучал леденящую, хищную концентрацию.

– Ты напился самогона? – её голос, хрипловатый от холода, прервал короткую паузу.

Грейф вздрогнул, и его хвост дёрнулся.

– Ни капли! – прохрипел он, и в голосе прозвучало скорее оскорблённое достоинство, чем ложь.

Лин принюхалась, делая вид, что изучает воздух с преувеличенной важностью знатока.

– Хм… Ну да, – заключила она, и в уголке её губ дрогнула едва уловимая усмешка. – От тебя бы воняло как от отхожей ямы. Сейчас ты пахнешь… чуть лучше, чем отхожая яма.

Грейф предупреждающе зарычал, низкий звук, рождавшийся где-то глубоко в груди. Но Лин лишь махнула рукой, уже явно привычная к этим ворчливым угрозам. Её взгляд скользнул по окружению, задерживаясь на тех странных, будто выжженных изнутри углем, знаках, что не могли быть работой человеческих рук.

Она подошла ближе, не спрашивая. Провела пальцами по шероховатой древесине, ощущая лёгкий нагар. Молчала. И в этой тишине Грейфу стало невыносимо.

– Значит, тебе нужен кто-то, кто тебя подменит? – наконец произнесла Лин, не отрывая взгляда от таинственного послания.

Грейф облегчённо выдохнул, но облегчение было горьким.

– …Да.

Лин обернулась. Её тёмные глаза, так непохожие на его янтарные, встретились с его взглядом. Она изучала его – сжатую челюсть, тень в глубине зрачков, то, как его когти бессознательно впились в кожу на коленях.

– Вижу по взгляду, уже решил, что пойдёшь, – констатировала она без эмоций. – Идиот.

– Пойду, – отрезал он, и в этом ответе была вся упрямая, глупая решимость их рода.

– Делать тебе больше нечего, за лисами крылатыми бегать? – в её голосе зазвучала знакомая, едкая нота. Но теперь в ней была не только насмешка. Была усталость.

– Я не знаю, вдруг это важно? – Грейф вскочил, его тень заплясала на стенах. – Вдруг это связано с… с тем, что в Черных горах? С нашим долгом? Он… тот лис… Он был не просто бродягой, Лин. Ты же чувствуешь!

Он умолк, снова поймав её взгляд. В нём не было гнева. Было понимание. Горькое, неохотное, но понимание.

– Молчи, – тихо сказала она. – Я поняла. – Она отвернулась к своему походному мешку, сброшенному у двери. – Позволь хотя бы собрать тебя в дорогу. Чтобы ты не сдох в первую же ночь, позабыв даже соль взять.

Грейф замер. Его уши настороженно дёрнулись, хвост застыл в нерешительности.

– Ты… не будешь спорить? Рычать? Пытаться отгрызть мне хвост? – спросил он недоверчиво.

Лин фыркнула, роясь в мешке.

– Ну, мой брат наконец-то решил покинуть свой вечный пост и пойти… развеяться. По следам сказочного зверя, которого сам же отогрел и отпоил, когда тот чуть не замёрз насмерть. – Она вытащила плотный свёрток с провизией, шерстяные портянки. – Да и ты же позвал меня не для того, чтобы я тебя отговорила, придурок. Ты позвал, потому что тебе нужен был кто-то, кому можно это сказать. Кто поймёт. И кто останется держать линию, пока ты будешь играть в героя.

Грейф опустил голову.

– Ты слишком умна.

– Просто ты слишком предсказуем, – парировала она, но в её голосе, когда она протянула ему сверток и маленький мешочек с пыльцой лунного мха – «на самый крайний случай, если будешь дышать через дыру в боку» – прозвучала сдавленная нежность. – Теперь иди. Собери свои вещи. И постарайся вернуться с целым хвостом. Желательно, со своим.

Он кивнул, сжимая в руках дары. Тяжёлый камень с души свалился, оставив после себя лишь холодную, ясную решимость и тихую благодарность к сестре, которая, как всегда, поняла его без лишних слов. Он повернулся, чтобы идти собираться, а Лин осталась стоять у камина, глядя в огонь, уже мысленно примеряя на себя бремя его дозора и его долга. Возможно лишь на время. Возможно навсегда, кто знает.

Дверь захлопнулась с таким сухим, решительным щелчком, что даже языки пламени в камине вздрогнули. Лин ушла, не обернувшись. Её белый, пушистый хвост лишь мелькнул в проёме, как последний немой аргумент. Она не сказала ни слова, но всё её существо кричало об одном: «Твои игры с магическим хламом – твои проблемы. На посту я тебя подменю, но лезть в остальное не стану». Теперь Грейф остался один. Один с потрескивающими поленьями, с гнетущей тишиной за окном – ни вьюги, что бушевала ночью, ни ветра, лишь глухое, снежное безмолвие, – и с этим… существом.

Говорящий кусок металла, размером с ладонь и покрытый странными, не местными, лиственными узорами, уже добрых полчаса не умолкал. Он лежал на грубом дубовом столе, испуская тусклый медный блеск, и его голос – тонкий, вибрирующий, будто исходящий из самой сердцевины железа – перечислял невероятные подвиги.

– …и представь, избранный, как однажды я помог лешему отыскать его суженую! Она превратилась в берёзку у ручья, а он искал её триста лет! А уж как я научил змею летать… это отдельная сага! Я служил советником ведьмам у котлов, королям на тронах и воинам в самой гуще сражений!

Грейф уже не слушал. Он только слышал этот назойливый фон, время от времени выхватывая обрывки фраз. Он сидел, откинувшись на спинку кресла, и тёр переносицу пальцами, чувствуя, как за глазами нарастает тупая, свинцовая усталость. И ведь не прошло и часа с той секунды, когда его мир, чёткий и понятный, но нарушенный лисом, стал ещё более… Странным.

Он снова ощутил тот леденящий спазм в груди, тот животный ужас. Как он, насторожив уши, подошёл к старому, покосившемуся пограничному столбу, где под рыжим пером Лиса лежал этот… Предмет . Как протянул руку, снял его… И тишину зимнего леса разорвал не звук, а ВОПЛЬ, впивающийся прямо в сознание:

– А-А-А-А! Наконец-то! Наконец-то ты нашёл!

Инстинкт сработал быстрее мысли. Его тело напряглось, белый хвост встал дыбом, а рука сама швырнула артефакт прочь, в рыхлый снег.

– Чёртова нечисть!

– Нет, нет, погоди! Не уходи! – завопил амулет, кувыркаясь в сугробе, его голос стал приглушённым и обиженным. – Я не нечисть! Я проводник! И… и я знаю Лиса!

Лиса. Конечно. Чёртов шестикрылый Лис. Существо, которое уже однажды ворвалось в их жизнь, оставив загадку, выжженную магическим огнём прямо на стене этой самой хижины. Карту, которую Грейф так тщательно, с почти ритуальной точностью, перечертил на прочный пергамент утром, при свете спокойного зимнего солнца. Карту, первая точка на которой и привела его к столбу. Всё началось с этого утра – с тишины, нарушаемой лишь скрипом его собственных шагов по снегу, с запаха смолы и старой бумаги, со спокойной решимости проверить, что же скрывает эта первая метка. Никаких намёков на нового «знакомого». Только привычная подготовка к дальней дороге, размеренная и одинокая.

Тяжёлый вздох, больше похожий на стон, вырвался из груди Грейфа. Он перебил и поток хвастовства амулета, и череду своих мрачных мыслей.

– У тебя, – голос волка прозвучал низко и устало, – хоть имя-то есть? Или ты так и будешь трещать, как сорока на привязи?

Амулет на столе замер на секунду, затем засветился чуть ярче.

– О! Наконец-то спросил! – его тон стал торжественным и напыщенным. – Можешь обращаться ко мне «Ваше Путеводничье Величие, Элрик Несравненный»!

Грейф молча протянул руку и накрыл амулет ладонью, не сжимая, но и не выпуская. Металл под ней дёрнулся.

– Шутка! Шутка! – голосок тут же заверещал, потеряв всю помпезность. – Просто Элрик! Элрик-проводник! Друг! Союзник! Честное слово!

Волк медленно убрал руку. Его янтарные глаза, зрачки которых сузились в свете камина, внимательно изучали холодный металл. В них отражалось недоверие, усталость и та самая неуверенность, которую он никогда не позволил бы увидеть никому, кроме сестры. Его мир был прост: патруль, граница, тишина, нарушаемая лишь воем ветра с Чёрных гор да редкой стычкой с тем, что отважится оттуда выползти. Или с теми, кто ищет проблем и пытается пройти к горам. Охота, костёр, долгие одинокие разговоры с самим собой. Защищать, уничтожать угрозу, не пускать чужих. Чёткие правила, ясные враги.

А это… Это было непонятно. Это было шумно, странно и пахло чужими, сложными магиями. Это выбивало почву из-под ног.

– Так, – Грейф перебил новые попытки Элрика завести речь. Голос его стал твёрже, взгляд пристальным. – Никаких саг. Скажи прямо: что от меня требуется? Что… – он на мгновение запнулся, и в его глазах мелькнуло то самое сомнение, – что ждёт меня там, куда ведёт эта карта?

Тишина в хижине стала густой, тягучей, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих поленьев в камине.

– Я узнаю эти интонации из тысячи… – голос Элрика стал тише, почти конфиденциальным, металлический тембр смягчился, словно обтянутый кожей. – Ты боишься, что не справишься. Но ты же не отступишь, верно?

Грейф не ответил сразу. Его взгляд, тяжёлый и задумчивый, блуждал по знакомым теням на стенах – по силуэту топора, по очертаниям шкуры на полу, по пустому креслу у очага. Страх? Да. Не страх боли или смерти – с ними он давно заключил перемирие. А страх подвести. Не оправдать доверия, пусть даже переданного через пьяную выходку рыжего зверька. Не суметь защитить то, что заведомо доверили его молчаливой силе.

– Не отступлю, – наконец прозвучало из его груди, низко и глухо, как отдалённый раскат грома за горами. Он повернулся к светящемуся амулету, и в его жёлтых глазах отразилось пламя камина. – Это может быть важно.

– Это действительно важно, – подтвердил Элрик, и в его тоне не осталось и тени насмешки. – Знаешь, лис… тот ещё пройдоха. Он пьяница, он шутник, он бесцеремонный настолько, что однажды, клянусь медью моих шестерёнок, хотел меня продать, чтобы купить бочонок этого проклятого солнечного вина! – Голос на мгновение вспыхнул старым возмущением, но тут же снова понизился, стал тёплым и, странно это осознавать, мудрым. – Но… в этом деле он не ошибается. Если он оставил послание именно тебе, Грейф, значит, ты справишься. Он чувствует такие вещи кожей. Или шерстью. А может и перьями… В общем, он знает, это буквально его суть – нести весть тому, кому нужно.

Этот неожиданный тон, почти подбадривающий, застал Грейфа врасплох. Из его груди вырвался долгий, глубокий вздох – шумный выдох, в котором смешались усталость, принятие и лёгкое раздражение на самого себя. Кажется, с того момента, как рыжий силуэт появился у его окна – вздыхать стало его новой привычкой.

– Значит… – он провёл рукой по морде, словно стирая невидимую пелену сомнений. – Для начала я должен следовать карте?

– Да! – воскликнул Элрик, и его энтузиазм, казалось, мгновенно воспламенил магию. Амулет вспыхнул ярким, но не слепящим светом. Прямо в воздухе, в центре хижины, заструились и сложились в чёткий рисунок линии – топографические изгибы, значки руин, извилистая тропа. Это была та самая карта, что была выжжена в кладовой, но теперь она жила, дышала мягким свечением, и на ней даже чудилось движение теней в кронах нарисованных деревьев.