Путь загадок

Волк хмыкнул, коротко и сдержанно. Уголок его рта дрогнул – самое близкое к улыбке, на что он был способен в такие моменты.

– Ну… Это полезно.

– А то! – тут же подхватил Элрик, снова возвращаясь к своей болтливой, надоедливой сущности. Свет карты слегка подрагивал в такт его словам. – Я ещё и певец отличный! Знаю все саги Севера, включая те, что в приличном обществе не рассказывают. И просто прекрасная компания, между прочим! Так что давай, хватит киснуть! Бери свою сумку, мечи, топоры или что вы там, варвары, в своих снегах для красоты используете, и пойдём! Ну и меня, конечно, не забудь – я же твой проводник в светлое будущее!

Грейф раздражённо зарычал. Низкое ворчание, больше похожее на гул камнепада, покатилось по хижине и заставило дребезжать кружку на полке. Но движение его было уже лишено нерешительности. Он резко развернулся, его могучая тень заплясала на стенах. Быстрее начнёт – быстрее закончит. В этом был простой, волчий смысл. Логика долга была железной: если задача связана с кланом, с защитой этих долин и лесов, что хранили кости его предков, – то это его прямая обязанность. Кровью и клятвой данная. А если это всё же оказалась дурацкая шутка старого пьяницы… Что ж. Тогда нужно сходить, убедиться своими глазами и закинуть того лиса в сугроб, чтобы отбить охоту шутить впредь. По крайней мере, так он не будет мучить себя догадками, сидя у огня и прислушиваясь к тревожному завыванию ветра.

Грейф молча кивнул, его взгляд скользнул по светящейся карте, парящей в воздухе. Голос Элрика, несмотря на всю его назойливость, задел что-то внутри. Не уверенность, нет. Скорее, признание. Признание его страха и одновременно – его упрямства. Это было неожиданно честно для куска болтливого металла.

– Варвары, – проворчал он себе под нос, но без настоящей злости. Скорее, с оттенком усталой иронии. Он привык к ярлыкам. Его род, стерегущий границы, часто называли дикарями те, кто жил в тёплых каменных городах подальше от Чёрных гор. Пусть думают, что хотят.

Он двинулся по хижине чёткими, отработанными движениями. Сумка из грубой кожи уже лежала наготове у двери. Проверил застёжки, потянул за ремни. Потом подошёл к стойке у дальней стены. Старый клинок, столь дорогой ему. Он пристегнул его к поясу, привычным движением проверив, не мешает ли он движению. Топор, с широким лезвием и рукоятью, обмотанной кожей, занял место на бедре. Всё это было не «что вы там, варвары, используете», а инструменты ремесла. Инструменты выживания. Каждая зазубрина, каждый шрам на рукояти был знаком, каждый баланс выверен годами.

Он накинул тяжёлый плащ, взял сумку и, наконец, обернулся к столу. Амулет Элрик всё ещё светился, проецируя карту.

– Ладно, – сказал Грейф глухо. – Пойдём. Только запомни: в лесу – тишина. Ни песен, ни саг. Ты указываешь путь. Я слушаю лес. Понял?

– Понял, понял! Суровый ты, как скала! – зачирикал Элрик, но свет карты тут же погас, и амулет с тихим звоном упал на стол. – Ну, что стоишь? Бери меня! Не оставляй же меня здесь, с пылью да паутиной!

Грейф протянул руку. Металл был холодным. Он сунул амулет в специальный внутренний карман плаща, у сердца. Оттуда донёсся приглушённый, довольный звук.

– Отлично! Теперь мы команда! Вперёд, к приключениям! Ну, или… к выполнению важной миссии. Так звучит солиднее.

Грейф не ответил. Он одним последним взглядом окинул хижину – тёплый свет камина, пустое кресло, тишину, которую он теперь нарушал. Потом толкнул тяжёлую дверь плечом.

Морозный воздух ударил в лицо, чистый и острый, как лезвие. Снег хрустнул под сапогами. Лес стоял безмолвный, заворожённый, укрытый толстым белым одеялом. Горизонт был размыт в мареве холода. Где-то там пятном был силуэт Лин.

Он сделал шаг вперёд, за ним захлопнулась дверь. Путь начался.

Из кармана у сердца донёсся едва слышный шёпот Элрика, который, казалось, говорил больше сам с собой, чем с ним:

– Не бойся, варвар. Ты сильнее, чем думаешь. А я… я хоть и болтун, но дорогу не забуду.

Холодный, колючий воздух впивался в легкие. Снег под ногами Грейфа хрустел с глухим, усталым звуком. Его белый хвост, пушистый и тяжелый, волочился по снежной целине, оставляя за собой четкий, одинокий след. Уши, высоко и чутко поставленные, ловили каждый шорох – скрип ветки, далекий крик ворона, собственное ровное дыхание. Он шел, подчиняясь линии на карте.

И вдруг тишину разрезал не звук, а скорее ощущение – тонкое, противное жужжание в самой кости.

– Ой, волче, слушай, – запищал голосок, исходящий от амулета на его груди. – Я ж забыл, нам дальше идти ну вообще нельзя!

Грейф замер так резко, что снег под его сапогами взметнулся облачком. Мгновенная волчья тишина накрыла его – дыхание затаилось, мускулы застыли в готовности к прыжку. Уши повернулись вперед, превратившись в два белых локатора, а руки сжались в кулаки.

– И что же ещё? – спросил Грейф. Его собственный голос был низким, хрипловатым от долгого молчания и мороза, и в нем не дрогнуло ни одной нотки.

– Ну, знаешь, я тут вспомнил, нам необходима одна вещь! – Элрик сделал паузу для драматического эффекта.

Волк медленно выдохнул. Пар от его дыхания повис в воздухе густым клубком. В очередной раз.

– Вещь. Нужна одна вещь, – повторил он, растягивая слова. Золотистые глаза, похожие на расплавленный янтарь, сузились. – Итак, какая же? Скажешь что-то мерзкое вроде «Настроение» или «песня», я тебя топором к сосне прибью и оставлю. На радость совам.

Но звучало это без реальной угрозы. Скорее, с усталой обреченностью. Даже амулет, знавший Грейфа недолго, уже понял: этот человек не поднимет когтя на того, кто не вредит напрямую. Оставалось лишь надеяться, что бесконечная болтовня Элрика не будет сочтена прямым вредом для душевного здоровья.

– Нет-нет, всё не настолько шаблонно, честно-пречестно! – залепетал амулет.

– Что ж, удиви, жестянка.

– Я не жестянка! Я Элрик, проводник! Ай… Че с тебя взять, варвар лесной… – Голос амулета стал мелодраматично обиженным, но обида испарилась мгновенно, уступив место азарту рассказчика. – Видишь ли, волчара, для пути дальше нам необходим один… э-э-э… Артефакт, скажем так. Ключик. Запчасть.

– И где его взять? – Грейф уже осматривался, его взгляд скользнул по заснеженной поляне, опушенной темным частоколом сосен, задержался на серых, припорошенных снегом камнях старых руин. Эти камни помнили времена до волков, до людей, помнили иные народы и иную магию. Теперь они были просто грудой булыжников, укутанных в белый саван.

– Ну, в общем-то, грубо говоря, здесь, – неопределенно произнес Элрик.

– Ну хоть что-то, – пробормотал Грейф, и в его голосе мелькнула тень облегчения, – Быстрее найдём – быстрее пойдём. Быстрее выполним этот чертов наказ пернатого рыжего гада. И тогда, возможно, вернусь и закопаю того самого Лиса по самые уши в сугробы.

Амулет металлически захихикал, и этот звук был похож на тряску банки с гвоздями.

– Оооо, да! Я бы посмотрел на эту картину! Жаль, глаз у меня нет… Но нюанс, дорогой мой, нюанс! Артефакт нельзя найти.

Грейф медленно повернул голову, будто не веря ушам. Снег тихо зашуршал на плечах его плаща.

– Повтори.

– Артефакт надо создать! – радостно выпалил Элрик.

В ответ поляну огласил тихий, но очень насыщенный, многослойный и отборный волчий мат. Слова повисли в морозном воздухе, казалось, даже снежинки замедлили ход.

– Ну не спеши ругаться, волче! – засуетился амулет. – Ингредиенты просты, как волчий вой! Во-первых, кусочек материи иммунитета этого мира. Во-вторых, твоё самое счастливое воспоминание – не переживай, оно останется с тобой, я лишь сниму копию! В-третьих, три волоска шерсти с кончика твоего великолепного хвоста… чуть-чуть! Также потребуется мёд ледяных пчёл, щепотка древесины живого сердца леса и… ТВОЁ СОБСТВЕННОЕ СЕРДЦЕ! Шучу. Шучу! – Элрик захлебнулся хихиканьем, но тут же умолк, потому что мощные пальцы Грейфа сжали металлический овал так, что тот жалобно запищал. – Ай-ай-ай! Хватит просто сердца! Ой, то есть не сердца! Никаких сердец, клянусь медью моей оправы! Шучу я, пошутил!

Грейф отпустил амулет и провел ладонью по лицу, задерживаясь на переносице. Белые уши нервно подрагивали, выдавая предельное напряжение. Он снова вздохнул, и в этот раз вздох был похож на стон.

– Шерсть… мёд… даже воспоминание… – он произносил слова медленно, будто пробуя каждое на вкус и находя его отвратительным. – Я способен понять. Вроде бы. Допустим. Но, – он наклонился к амулету, и его низкий голос стал тише и опаснее, – кусочек материи иммунитета этого мира? Что это за ахинея вообще, Элрик? И где, по-твоему, я буду это искать?

– Хм? Кусочек материи – это самое простое, – пропищал Элрик, и в его голосе прозвучала неподдельная искренность.

– Самое простое. Ну конечно, – Грейф медленно кивнул, и его белая грива колыхнулась. Золотые глаза смотрели в пустоту перед собой с мертвенной серьезностью. – Абсолютно очевидно. Сейчас пойду на рынок, спрошу у торговца: «Добрый человек, нет ли у вас материи иммунитета мира, свеженькой, не залежалой?» И куплю парочку. Про запас.

Он осекся, почувствовав на губах горьковатый привкус собственных слов. Язвительный сарказм. Грубый, плоский. Раньше он так не разговаривал. Раньше он либо молчал, либо говорил прямо. Элрик плохо влияет.

– Ой, иди вон в те руины, – беспечно проигнорировал его паузу Элрик. – Ага, к тем булыжникам. Иди-иди. Ближе. Еще ближе.

Грейф, повинуясь скорее инерции раздражения, чем надежде, тяжелыми шагами направился к груде серых камней. Снег здесь лежал неровно, заплывая в щели между плитами, будто древняя кладка пыталась укрыться белым одеялом от нескромных взглядов. Он остановился, ожидая.

– Бери. Вон там, – снова выдал амулет.

– Так что брать-то?! – голос Грейфа сорвался на низкое рычание. Терпение, тонкое, как паутина, порвалось.

– Ну, вон, видишь, около камня, под снегом, что-то светится? А, ты же не видишь этого… – Элрик сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом. – Ну, в общем, вон тот, третий камень слева. Под снегом есть гриб. Бери его.

Воцарилась тишина, которую нарушал только далекий вой ветра в вершинах сосен. Грейф медленно перевел взгляд на указанный камень, потом на амулет у себя на груди, будто проверяя, не спятил ли он окончательно.

– Гриб, – произнес он ровно, без интонации. – Гриб? Кусочек материи иммунитета мира – это гриб?

– Ну да! – весело подтвердил Элрик. – Иногда проверяет тут всё. Осенью. А что? – Голосок внезапно дрогнул, застигнутый ледяным, невероятно выразительным взглядом полуволка. – Ай, потом как-нибудь объясню по-нормальному, не смотри так! Бери уже, он не ядовитый, честно!

Грейф вздохнул – звук, похожий на скрип старого дерева. Он наклонился, расчистил снег у основания камня рукой в грубой перчатке. И правда, из темной щели, будто игнорируя законы зимы, тянулся к свету маленький, приземистый грибок. Он не просто светился – он пульсировал мягким, изумрудно-зеленым светом, словно крошечное, спящее сердце. Прикосновение к нему вызвало странное ощущение: не тепло и не холод, а что-то вроде тихого, устойчивого гула, отдававшегося в костяшках пальцев. Грейф аккуратно срезал его ножом и положил в маленький мешочек из вощеной кожи.

– Дальше что? – спросил он, вытирая лезвие о снег. – Самое счастливое воспоминание?

– Да! – Элрик засветился изнутри теплым, алым свечением, похожим на уголек в пепле. – Вспомни что-то, от чего тебе прямо вот радостно! Прям душа поет, а сердце… ну, ты понял. Подсказка: обычно такие воспоминания хранятся в детстве. Пока мир яркий, нет обязанностей и всё просто.

Грейф закрыл глаза, отгородившись от белизны снегов и серости камней. Сначала было только напряжение в висках и пустота. А потом… потом запах. Сырой травы, нагретой солнцем земли и озона – предгрозовой, чистый, щекочущий ноздри. Лето. Ему лет семь, не больше. Воздух густой и сладкий, как мед. Близится уже третья гроза за лето, а значит, после нее можно будет купаться в речке! Вода станет особенной, живой, смывающей всю пыль и усталость. Он и его сестренка рванули к воде, опережая первые тяжелые капли. Спрятались под раскидистым кустом ольхи, прижались друг к другу, слушая, как гром перекатывается по небу бочками, а дождь барабанит по листьям над головой. Он чувствовал, как дрожит ее маленькое плечо, но не от страха – от сдерживаемого восторга. Потом, когда тучи ушли, оставив мир вымытым и сияющим, они выскочили и нырнули в прохладную, темную воду с берега, одним синхронным прыжком. Всплеск, смех, брызги… А потом – дом. Запах бульона, густого, наваристого, с травами. Мать, ее тёплые руки, которые щиплют их за мокрые уши, не больно, а так, по-свойски. Ее тихое ворчание, в котором сквозит любовь. Мокрые уши, замерзший кончик хвоста, стучащий по половицам, тепло чашки в руках и это чувство… чувство абсолютной, нерушимой защищенности. Простое. Настоящее.

Из амулета вырвалась тихая, похожая на вздох струйка теплого света, которая обвила голову Грейфа и растворилась у висков, забрав с собой отпечаток этой памяти.

– А ты смешным ребёнком был, – нарушил тишину голос Элрика, на удивление мягкий, без привычной ехидцы. – Ингредиент собран. Дальше – шерсть с твоего хвоста, мед ледяных пчел и кусок древесины. На твой выбор, что первым.

Грейф молча дотянулся до своего пышного, белого хвоста, усеянного темными кончиками волос, будто припорошенный сажей. Он нашел самую пушистую кисточку.

– Три волоска, говорил? – уточнил он, уже зажимая их между пальцами.

– Да, только с кончика! Там самая… ну, энергетически насыщенная часть! – пояснил Элрик.

Грейф дернул. Резко. Раздался негромкий, но очень выразительный звук «ык!».

– Дальше. Мед. Где искать этих… ледяных пчел?

– О, это интересно! – оживился Элрик. – Видишь вон те сосульки, что свисают с уступа скалы, похожие на органные трубы?

Грейф кивнул. Громадные ледяные сталактиты, синеватые и прозрачные, действительно напоминали фантастический музыкальный инструмент.

– Это их улей. Подходи тихо. Они сонные, но если разозлить…

Грейф подкрался к ледяному образованию. Внутри, в глубине, слабо мерцали крошечные, бирюзовые огоньки – сами пчелы, больше похожие на живые льдинки с сапфировыми крылышками. Их гнездо, свитое из замерзшей пыльцы и паутины мороза, напоминало изысканное стеклянное кружево. Аккуратно, кончиком ножа, он отколол небольшой кусочек сот. Внутри мед был не золотистым, а серебристо-жемчужным, густым, как смола, и от него шел легкий парок холода. Одна пчела, потревоженная, лениво взмахнула крылом, и вокруг нее запорхали микроскопические снежинки.