– Странное отношение к литературе!.. Чья это мутная инициатива?
– Это личное указание нового директора. Он исходит из того, что, когда мы создадим солнцеустойчивый ягель, наш НИИ будет перебазирован на юг. Там нам придется вести визуальный подсчет бурно растущего оленьего поголовья – для отчетности. Поэтому необходим умственный тренаж. Сегодня считаем буквы – завтра будем считать оленей! Но уже сегодня лучшие считатели будут премированы четырнадцатой зарплатой!
– Теперь мне все ясно! – воскликнул я. – Какой прозорливый загляд в грядущее, какое мудрое предвиденье!.. И опять же – забота о людях!..
Я представил себе, как кассирша Людочка выдает мне внеплановую премию. Я честно кладу денежки в карман, а ни жена, ни ТТ о том и знать не знают, ибо тайна сия велика есть! В душе моей зазвучали фужеры и виолончели. Я поспешил в институтскую библиотеку.
– Дусенька, выдайте мне полное собрание сочинений Льва Толстого! Уж считать так считать! – обратился я к библиотекарше.
– Что-о-о?! – сделала она большие глаза. – Не по чину запрос!.. Толстого сам директор считает!.. Пора бы быть в курсе.
– Ну, тогда выделите мне Боборыкина или хотя бы Стендаля. Только полностью!
– Может быть, вам еще БСЭ выдать? – кокетливо рассмеялась Дуся. – Поглядите-ка на полки.
Стеллажи опустели. Считателями были разобраны даже книги таких писателей, которые только издавались, но никем никогда не читались. Лишь кое-где сиротливо лежали худенькие книжонки – то были сборники стихов. Я хотел было взять такую книжечку – сочинения какого-то Вадима Шефнера.
– Дайте хоть эту, Дусенька. Я ее за час просчитаю.
– Считать стихи директор не рекомендует, – с дружеской интимностью прошептала аппетитная библиотекарша. – Он убежден, что поэты мухлюют: вместо того чтобы честно заполнять буквами всю страницу – пишут узенькими строчками.
– Если вдуматься – он вполне прав, – выразил я свое мнение. – Эти всякие поэты-рецидивисты, прикрываясь рифмами, втирают очки культурному человечеству!.. Нет, не надо мне этой книженции!
Я направился к директору, но по пути заглянул в бухгалтерию, в цветник нашего НИИ. По случаю жаркого дня, а также поскольку весь персонал состоял из дамского пола, счетоводки одеты были легко, почти по-пляжному.
– Не бухгалтерия, а прямо-таки бюстгальтерия, – шепнул я миловидной счетоводочке Тамаре. – Хотел бы я быть здесь главбухом.
– И через день сбежал бы. Работы – невпроворот. Штат увеличили на две единицы – и все равно приходится работать сверхурочно. Ведь на нас взвалили проверку считателей! Мы должны перепросчитывать просчитанные ими книги… Мы захлебываемся в литературе…
Действительно, книг кругом было полно. Они маячили и на столах, и на подоконниках, и даже на полу – штабелями и пирамидами.
Наконец я проник в кабинет нового директора. Он был погружен в считание. Я представился ему как хладмейстер, назвал свое имя и фамилию, но добавил, что в порядке дружеского общения он может именовать меня Шампиньоном.
– Шампиньон – это звучит обнадеживающе! – произнес директор, оторвавшись от книги. – Кого вы сейчас считаете?
Я ответил, что нахожусь в отпуске, но, поскольку до меня дошли вести о новаторском движении книголюбов-считателей, я досрочно прервал свой отдых, дабы включиться. Кроме того, на летнее время, пока не спадет жара, я готов возглавить работу бухгалтерии, где намечается прорыв. В порядке научного энтузиазма я могу трудиться в НИИ с утра до позднего вечера, ночевать же буду на опытном ягельном поле.
– К сожалению, все финансовые лимиты исчерпаны на три года вперед, – с грустью признался директор.
Пред моим умственным взором возник Разводящий и распроклятое бунгало. Дрожь прошла по моему телу.
– Для блага родного НИИ и для вас лично я согласен работать бесплатно! – отчетливо и весомо объявил я.
– Увы! Я не могу нарушать трудового законодательства, – ответил директор и, взяв авторучку, погрузился в считание. Я понял, что аудиенция окончена. Рухнула последняя моя надежда.
9. Утешение страдальцев
Я вернулся в Хворостово доживать последние каторжные дни. А Разводящий благоденствовал. Каждое утро к его калитке выстраивалась длинная терпеливая очередь. Он продавал огромные гладиолусы, исполинские тюльпаны, сказочно пышные ирисы и еще какие-то там сногсшибательно роскошные цветы. Цены он заламывал чудовищные, он обирал покупателей, но они даже не торговались. В очереди стояло немало молодых людей, то были влюбленные, желавшие порадовать своих избранниц небывалыми цветами; из таких субъектов – хоть веревки вей. Я невольно вспоминал, что в дни, когда ухаживал за Валентиной, однажды купил ей букет мимозы, трех рублей не пожалел. Но здесь дело пахло не трешками! Не раз я, в порыве справедливого негодования выбежав из бунгало, публично обвинял Разводящего в грабительстве, не раз призывал покупателей объявить ему бойкот и намять ему бока. В ответ я нарывался на грубые оскорбления и со стороны цветовода, и со стороны публики. А главное, Труба была всегда против меня, все время она держала меня на прицеле.
Что немного утешало – это встречи с Субмариной. Сдерживая слезы, изливали мы друг другу наши дачные печали.
– Меня моя хозяюшка Шлындрой окрестила, – жаловалась страдалица. – А разве я виновата, что здесь кругом кишат живописцы… Я теперь, когда хозяйки дома нет, овчарку ее подпаиваю. Я вином, которое живописцы приносят, с ней по-товарищески делюсь. Налью в миску – и кусок колбасы туда же. Собака уже прочно вступила на зыбкий путь алкоголизма. Так ей и надо!
– Кому так и надо?
– Да хозяйке же! Ведь когда я вернусь в город, собаку некому будет подпаивать. И тогда она обозлится на дачевладелку за то, что та ее в трезвости держит, и покусает ее.
– Ценное начинание! – соглашался я. – Увы, мне такое мероприятие недоступно. С одной стороны, у Разводящего нет собаки, с другой стороны, у меня нет вина. Но даже если Разводящий заведет собаку, а у меня заведутся деньги на покупку спиртного – все равно, я уверен, Труба учинит мне очередную пакость и помешает осуществить справедливое возмездие.
– Влипли мы с тобой, Шампиньончик, – вздыхала Субмарина. – Успокой меня, расскажи мне что-нибудь научно-оптимистическое.
– Зонтифицирование северных оленей следует осуществлять по двухцветной схеме. Олени-самцы будут оснащены зонтами голубого цвета, для важенок запланирован розовый. Это позволит работникам НИИ со специальных обзорных башен вести статистический подсчет поголовья с учетом пола животных. Кроме того, это облегчит узнавание издалека самцами важенок и важенками – самцов, что увеличит их шансы на интимное сближение и, несомненно, будет способствовать популяции. Так, благодаря солнцеустойчивому ягелю и противосолнечным зонтикам, в пустыне расцветет жизнь на вечные времена. Радует это тебя, Субмариночка?
– Радует, Шампиньончик. Хотела бы я быть пустыней!
10. Тайна Трубы
Настал последний день отпуска. Утром я пошел на почту и позвонил домой. К телефону подошла Валентина, она только что вернулась из командировки. Вход в квартиру был для меня открыт! Я немедленно направился к Разводящему.
– Диабет Тимофеевич! Я уезжаю! Гоните мне мое портмоне.
Я ожидал сопротивления, но цветовод без лишних слов выдвинул ящик своего письменного стола и – и отдал мне бумажник. Я проверил его содержимое. Деньги, за исключением тех, что пошли на мое питание, были в целости, документы – тоже. Я отсчитал семьдесят рублей и честно протянул их Разводящему. Он секунду подержал бумажки в руке и, в свою очередь, протянул их мне.
– Валериан Тимофеевич, почему вы их мне возвращаете?! – радостно удивился я.
– Я вам многим обязан и потому прошу вас, товарищ э… э…
– Не стесняйтесь, зовите меня просто Шампиньоном, – корректно подсказал я. – Я охотно приму эту скромную сумму как материальное извинение за все неприятности, причиненные мне вами.
Разводящий опять выдвинул ящик стола, вынул пачку десятирублевок, отделил от нее десять красненьких и вручил их мне.
– Это вам, товарищ Шампиньон, от меня лично. Так сказать, премия за пребывание на моей территории.
Признаться, я был ошеломлен. Впервые в мировой истории не дачевладелец получал деньги от дачника, а, наоборот, дачник от дачевладельца!.. Не во сне ли я? Я ущипнул себя, потом пересчитал десятки. Явная явь: сто рублей налицо! Еще одна неподотчетная сумма! В душе моей победно зазвучали фужеры и виолончели. Но затем мелькнула досадная мысль: не слишком ли мала эта компенсация, если учесть все муки и унижения, пережитые мной?
– Нитроглицерин Тимофеевич, я поклонник стиля ретро. А в старину люди вели счет дюжинами.
Этот тактичный намек возымел действие. Разводящий добавил мне еще две красные кредитки.
– Получайте, Шампиньон, мне не жалко. Ведь вы помогли мне много денег заработать.
– Позвольте, как я мог помочь вам заработать деньги? – изумился я. – Я понимаю, что общение со мной обогатило вас духовно, но ведь материальный доход приносят вам цветы.
– И тем не менее ваше присутствие, товарищ Шампиньон, на цветах моих и делах сказалось весьма благотворно, ибо все ваши негативные замыслы, высказывания и действия имели для меня позитивное значение. Мне нужен был именно такой человек, как вы. Вот сводка: за время пребывания на моем участке вы семьсот четырнадцать раз внушали мне мысленно, чтоб я сдох, пятьсот десять раз желали мне разорения, пятьсот три раза ругали меня цензурно и нецензурно, шестьдесят пять раз пытались повредить мою движимую и недвижимую собственность и тридцать два раза физически покушались на убийство.
Кровь моя вскипела от этой оскорбительно-клеветнической тирады, и рука невольно потянулась к массивному письменному прибору, украшавшему стол Разводящего. Но пальцы мои натолкнулись на незримое препятствие. Я взглянул в окно. Труба смотрела в мою сторону.
– Проклятая! – прошептал я и погрозил ей кулаком.