Когда бойцы, с которыми следовали пограничники, подошли к переправе, движение на ней вновь прекратилось. На середине моста стояли две закопченные «тридцатьчетверки», в двигателе одной из которых копались несколько танкистов в замасленных комбинезонах.
По виду машин было видно, что они недавно вышли из боя и находились не в лучшем состоянии. С правой стороны танки обтекали матерящиеся пехотинцы, для движения же орудий, грузовых автомашин и повозок, оставшейся ширины понтона явно не хватало.
Уже через несколько минут к танкам подбежали несколько офицеров, требуя немедленно освободить проезд. Между ними и экипажами начался бурный диалог, который был прерван звуками раздавшегося за спинами автомобильного клаксона.
Непрерывно сигналя, к месту затора подвигалась запыленная «эмка» в которой находился какой-то крупный военный чин в хромовой куртке с охраной – капитаном и двумя автоматчиками. В нескольких метрах от «тридцатьчетверок» автомобиль остановился, а незнакомый командир в сопровождении капитана подошел к экипажу.
– Старший, ко мне! (хрипло рявкнул).
Один из танкистов подбежал и, приложив руку к шлемофону доложил,– командир второй роты сорок третьего танкового полка лейтенант Краснов!
– Почему, мать твою, стопоришь ход переправы!? Немедленно убрать машины!
– Товарищ генерал, поломка в двигателе практически устранена. Через пять минут начну движение!
– Никаких пяти минут, приказываю сбросить поврежденный танк с переправы. Выпалнять!!
– Виноват, у меня приказ своего командования, вывести технику на …
Договорить он не успел. Хлопнул выстрел, и танкист стал оседать на настил понтона. В руке генерала дымился пистолет.
– Немедленно сбросить машину с переправы! – приказал он застывшему у танка экипажу, сел в «эмку» и та, набирая скорость, понеслась в сторону правого берега.
Несколько мгновений люди в комбинезонах молча смотрели на своего мертвого командира, затем старший из них что-то бросил остальным, те быстро втащили тело в танк, и сами скрылись в люках.
Еще через секунду взревел двигатель и, сдав назад, бронированная махина сбросила своего поврежденного собрата с моста. Затем башня тридцатьчетверки слегка развернулась, орудийный ствол пошел вниз и уставился на въезжающую на противоположный берег «эмку».
Оглушительно грохнуло, и на месте автомобиля взметнулся разрыв, в разные стороны полетели колеса. А танк, взвыв мотором, залязгал по настилу на восток. Переправа возобновилась…
Выйдя из ресторана, капитан надел на голову фуражку и направился к мотоциклу, а когда стал его заводить, услышал за спиной, со стороны бульвара громкий крик, – Никола!
Обернулся.
К нему спешил польский поручик.
– Янек? Живой? – широко раскрыл глаза, и они обнялись.
В ночь начала войны, Ян Новак, близкий друг Исаева, еще с двумя пограничниками находился в секрете*. Когда заставу подняли «в ружье», и она, приняв бой, полягла – исчез. Николай считал, что сержант, погиб. А он вот, целый и здоровый.
– Ты как здесь? Да еще в польской форме, – держа за плечи, разглядывал он товарища.
– Долгий разговор, – махнул тот рукой. – Вот так встреча! А собачка, гляжу, вроде как Рекс, – кивнул на овчарку.
– Того убили еще под Бугом, – ответил капитан. – Но этот не хуже.
Словно в подтверждение его слов, кобель дважды басовито гавкнул.
– Ну, так что? Давай обмоем встречу, – лучился радостью Новак. – Знаю тут одно хорошее место. Вскоре мотоцикл, с сидевшим сзади новым пассажиром, откатил от сквера.
«Хорошее место» оказалось уютной пивной, в старой части города, имевшей открытую террасу с видом на Вислу. Судя по всему, Новака здесь хорошо знали и вскоре друзья, хлопнув за встречу по рюмке водки, под шварчащие колбаски, потягивали золотистый пильзнер, закусывая орешками.
– Значит, желаешь знать, как я здесь и почему? – заказал поручик по второй кружке. – Тогда слушай.
Если помнишь, в ту ночь со мной в секрете были Паша Золотов и Сергей Швачка. У меня «дегтярь»*, ребята с винтовками. Лежим, значит у реки, наблюдаем, соловьев слушаем.
Под утро, со стороны запада, гул самолетов. Идут на большой высоте на восток, целыми косяками. Серега говорит, – это братцы, война. А я ему, – молчи дурак, хотя и сам так думаю.
От одного отделились несколько, слышим, в той стороне, где застава – взрывы. А с другого берега, из тумана, появились надувные лодки с солдатами. Насчитали полтора десятка.
Как только достигли середины, я приказал «огонь», – половину расстреляли. Потом еще и еще, у меня даже ствол раскалился. А затем по нам ударили из минометов, второй серией накрыли.
Очухался, в ужах звон, слева Сергей, посеченный осколками – справа, без головы, Пашка. Поднял глаза, а там ствол винтовки в лоб, – ауфштейн!
Кое – как встал – рядом чужой солдат в каске. Скалит зубы и толкает прикладом, – форвертс!
Спустя полчаса, у развалин заставы, таких как я, построили человек пятнадцать, все в исподнем и пыли, видно камнями завалило. Среди них политрук Куперман с разбитыми очками.
Вперед вышел офицер и в него пальцем, – юде?
– Тот в ответ, – я коммунист, а ты пошел на х…
Политрука тут же вытащили из строя, поставили напротив и расстреляли. А один солдат, с галуном на воротнике, подошел, расстегнул штаны и помочился на тело. Офицер захлопал в ладони, – браво, другие немцы хохотали.
– Твари, (потемнел лицом Исаев).
– Слушай дальше, – продолжал Ян. – Короче, попал я в лагерь для военнопленных под Тернополем. Кормили раз в сутки, баландой из жмыха, а еще водили на работы: закапывать расстрелянных евреев из местного населения. К осени половина из нас отдала Богу душу.
Оставшихся погрузили в вагоны и отправили в польский Хелм*, откуда спустя год мне удалось бежать. В лесу наткнулся на польских партизан, а в сорок четвертом вступил в армию Людову. Теперь поручик, командую ротой.
– Да, досталось тебе,– нахмурился Исаев. А почему не вернулся на Родину?
– Не иначе зов крови, – улыбнулся Новак, – ты же знаешь, я по отцу поляк. А если серьезно – побоялся.
– Чего?
– Оказаться снова в лагерях, только теперь наших. Помнишь приказ Сталина, объявивший сдавшихся в плен изменниками Родины и призывавший уничтожать их всеми средствами, а семьи репрессировать? Его зачитывали нам на плацу в Хелме.
– Был такой, помню. Но ведь ты не сдавался, вел бой до последнего.
– А чем я теперь это докажу? – навалился локтями на стол Ян.
Николай молчал. Сказать было нечего
– Ладно, не будем больше о плохом, – закурил поручик сигарету.– У тебя-то как дела? Насколько понял, еще служишь?
– Да нет, брат – ответил Николай. – Демобилизовался, следую на Родину, во Львов.
– Родители как, живы?