Царский империал
– Тут другая история. Вот слушайте. В трагический пятничный день римские солдаты чинили непотребное. А именно, готовились казнить Иисуса Христа на горе Голгофе. Они купили для этой цели у местного старого кузнеца четыре огромных гвоздя. Ценность по тем временам редкая. Два для рук и два для ног невинного.
В это время мимо проходил цыганский табор. И шустрый цыганёнок, озорства ради, стащил один кованый штырь. Когда воины спохватились, было поздно. Вышли из положения просто. Сложили ступни обречённого одна на другую и прибили ко кресту оставшимся третьим гвоздём. Зайдите в любой католический костёл и там найдёте подтверждение моим словам.
Христиане же не хотят знать такой версии, говорят о четырёх ранах и в мою историю не верят. Но Господь ведь позволил православным христианам использовать крест в крестных ходах как символ победы над смертью? Так и цыганам Бог попустил немного воровать и мошенничать. Не от нужды, а как ритуальное действо и традиция. Рома могут жить в особняке и просить на хлеб и молоко, нисколько этого не стыдясь.
– И тут вывернулся! Ай да Алмаз! А тогда скажи, вот женятся цыгане в подростковом возрасте, это для чего?
– Почему не сказать, скажу. Так ведётся с незапамятных времён! Думается, аж от древних римлян! Они неизменно считали семью опорой государства и с дальним прицелом относились к браку. Корнелии Цинилле, к примеру, не исполнилось и двенадцати лет, когда она стала супругой шестнадцатилетнего Гая Юлия Цезаря! Это совсем не значит, что интимные отношения начинались в день свадьбы. Девочка просто жила в доме жениха, а к супружеским обязанностям приступала уже когда ей исполнялось шестнадцать-семнадцать лет.
Мы, конечно, не римляне, а цыгане, и призваны соблюдать традиции наших предков. Но и здесь всё просто как белый день. У молодых, ещё не достигших половой зрелости, но уже повязанных узами брака, не будет праздного времени на разгульное и порочное поведение. Этим и достигается прочность браков у нашей молодёжи. Цыганки никогда не уходят от мужей.
– Со стороны, однако, видно, что мужчины ваши не больно-то блюдут эту супружескую верность, а жён держат в ежовых рукавицах.
– Да! И всё же, невзирая на измены, разводов практически не бывает. Потому что у цыган мужчина – главный! Вы оглянитесь на ваших земляков. Покажите мне благополучную зажиточную семью, где хозяйством рулит женщина, а муж у неё на побегушках. Какой будет итог? Как у Пушкина – разбитое корыто! Есть возражения? Возражений нет!
– Чего ж вас, таких правильных и трудолюбивых, носит нелёгкая по земле и не найдёте вы постоянного пристанища?
– А вот это главный вопрос, на который есть однозначный ответ, и в то же самое время нет на него никакого ответа. Но есть красивая легенда. Когда Господь распределял земли для всех наций, Он не делал этого наобум. Присматривался, к какому ремеслу более радеет каждый народ. Рыбакам – поближе к водной стихии, животноводам – поля и пастбища, виноградарям и виноделам – тёплые края, охотникам и оленеводам – тундру, другим – потребное для них. Но цыганские огневые танцы, душевные песни, игра на множестве музыкальных инструментов, да и вся «шумная толпа» ярких, молодых, красивых, улыбчивых людей настолько впечатлила Создателя, что Он определил им для проживания весь мир! Езжайте в любое государство планеты, и вы обнаружите там цыганскую общину. Вольный кочевой дух искони живёт у рома в душе. Этот ветер странствий наследуется с появлением цыгана на свет и неискореним до конца жизни. Даже тот из наших, кто волею судеб построил дом и обрёл осёдлость, не скажет, что он до конца доволен такой жизнью. А если скажет – соврёт! Свобода – вот путеводная звезда цыганского племени! Ну не может этот народ принять главенство законов страны проживания над своими традициями и обычаями! Говорю это не в укоризну вашему районному начальству.
– Да кто ж вас притесняет-то? Вас же уравняли в правах! Какую ещё свободу вы ищете и от чего бежите?
– От себя! Исключительно от самих себя! Косных, замороченных, погрязших в безделье, пьянстве, склоках и ругани. Видит Бог, ни с кем не сравниваю и никого не хочу обидеть. Просто так дело обстоит, таким вот нехитрым образом!
Мужики, расходясь, дивились:
– Умён, собака! Не гляди, что цыган!
У баро Алмаза Ворончаки подрастал и давно уже достиг жениховского положения младший и, беря во внимание возраст главы семьи, последний сын по имени Гожо. Парню исполнилось почти четырнадцать лет. Ему загодя подобрали невесту из своих, пятнадцатилетнюю писаную красавицу по имени Рузанна. То обстоятельство, что война ещё идёт полным ходом, не заставило упорного вожака отменить свадьбу любимого сына. Наоборот, к этому событию шла основательная подготовка.
В цыганском сообществе издревле культивируются ранние браки. Родители могут помолвить, обручить своего мальчика с соседской девочкой ещё во младенчестве. Подростки сочетаются браком как можно раньше. При этом жених может быть и моложе своей суженой. Не редкость, когда на двенадцатилетнюю девчушку надевали фату и свадебное платье. Через нежелание и горькие слёзы. Согласия юной невесты никто никогда и не спрашивал.
Наши женщины дивились таким обычаям:
– Да как же такое возможно? Девочка подросток несёт на руках малыша, думаешь, с братишкой нянчится, а оказывается, это её сын!
– Цыганские законы написаны нашими предками, – поводя кривой курительной трубкой, отвечала старая цыганка Шанита. – И нам не позволено их нарушать или переписывать. Не нашего ума дело!
Чужой монастырь, что тут скажешь. И устав у них свой. Жёсткий, патриархальный, но соблюдаемый непререкаемо. Нарушение установленного порядка наказывается сурово. Вплоть до изгнания из табора! По слухам, как раз такая скандальная ситуация и назревала в неугомонном цыганском племени.
2К исходу лета 1944 года мы уже понимали, что наша армия пересиливает вражьи полчища и победа, пусть не так быстро, но должна, просто обязана быть за нами. Война безжалостно нанесла огромный, непоправимый урон всей стране, да и каждой семье в отдельности.
В это лихолетье нужда и пагуба не миновала и нашу семью.
В 1942-м под Сталинградом погиб, так и не увидевши родившегося сынишку, разудалый весельчак Василий Рукавишников, мой дядька.
В июле 1944 санитарным эшелоном на станцию «Свердловск-товарный» доставили списанного «подчистую» отца. Демобилизованный при себе имел: полупустой рюкзак с сухим пайком, выписку из военного госпиталя, погоны рядового, две нашивки за ранения, медаль «За отвагу» и плохо заживающую осколочную рану в области живота.
На следующий же день, ввиду обострения, больного пришлось отправлять в территориальную больницу на долечивание. Не близко, в семи километрах от Камышино. Чтобы доставить фронтовика к врачам, мама просила помощи у баро Ворончаки. Хотя и у цыган основной табун был мобилизован на нужды фронта, но старый Алмаз в просьбе не отказал.
А вот проведывать больного мы с мамой отправились пешком. Впереди, постоянно оглядываясь и виляя крючковатым хвостом, бежит Тарзан. Беспородная ласковая псина, прибившаяся к нашему двору пару лет назад ещё щенком. Но смущал разум совсем не дальний путь.
Стыдно сказать, но, собираясь в больницу, нам совсем нечего было положить отцу в передачу!
– По болезни-то была бы к месту сметана, сливочное масло, мясной бульон… – Словно сама с собой рассуждала мама по дороге. – А мы, Димка, что несём? Бутылку выпрошенного в христах молока, отварной картошки да пять помидоров. Ягод, сказали, нельзя, зелени тоже. Раздражение вызовет в желудке.
А больше где что взять? Сами так же – если чего сегодня поели, то на завтра будет ли, неизвестно.
Это была чистая правда!
Мы с малышнёй, даже отведав сваренной мамой кое из чего похлёбки, ходили с постоянным ощущением голода. Меня не на шутку пугали обострившиеся скулы и синие круги под глазами у Лёнчика.
Отец хоть и выглядел истощённым, но всячески бодрился, не желая нас огорчать. Глядя на его согбенную худую фигуру, препоясанную по чреслам жёлтой, не раз стиранной марлей, в натужную весёлость не верилось совсем. Мама плакала, раскладывая снедь на скамейке больничного сада.
– По осени, Ваня, попробуем картошки продать, огурцов. Как в прошлом году, соберут по мешку с хозяйства – и в Свердловск на рынок, всё поспособней будет. Мяска у цыган купим, подкормим тебя, только поправляйся. А сейчас… сам видишь, тоска.
– Не казни ты себя, Поля! Не надо мне носить ничего, я же говорил тебе. От детей отрываешь, а зря. Фронтовиков тут нормально кормят, по «литерке». Так что сворачивай узелок назад, ребятишки дома смолотят за здорово живёшь!
Отец ворошит мне волосы и отрывисто смеётся через боль, ограждая локтем рану на животе.
– Расскажите лучше, как вы поживаете тут без нас, одни бабы да ребятишки? Дома и поговорить-то ладом не успели, как меня скрутило.
– Да как живём? Не живём, а изворачиваемся. Всё, что наработаем на ферме или в поле, сдаём государству. На хозяйства – налог, на участок – обязательный сбор. Понимаем, фронту надо помогать, но и о нас бы подумали. Вот рабочим хоть продуктовые карточки определили, а колхозникам – шиш с маслом! Оставили нас без соли, без сахара, без хлеба… Так вот и тянемся на одной картошке, да чего в лесу попадётся из ягод да грибов. А тут, до смешного, открыли в Троицке коммерческий магазин. Есть всё, что угодно. Цены выше довоенных в двадцать раз! А ты спрашиваешь…
Отец помолчал, понурившись, приобнял маму за плечи и встал:
– Вот погодите-ка, я сейчас.
Неровно ступая, сходил в палату и принёс газетный кулёк. Развернул, там голубели три куска колотого сахара. У мамы в глазах блеснули слёзы, а я судорожно сглотнул.
Где-то громыхала война, и, слушая Юрия Левитана по чёрной бумажной тарелке репродуктора, я мог бы представить, что творится на линии сражений, но ощутить в связи с этим глубокую тревогу не получалось. Мешали моей сопричастности фронту благостные картины наступивших золотых летних дней. В том числе и этот, трогательный и душевный (так всегда, когда мама рядом) день, проплывающий мимо нас по пути из больницы.
Знаете, бывают в жизни человека минуты тихого счастья, спустившегося на сердце неведомо откуда и без видимой причины. Или это только со мной случается? Не произошло же никакого значимого события, никто не принёс радостную весть, не предвиделось какой-либо долгожданной, счастливой встречи. Эта война, когда ещё она закончится… А вот поди ж ты!
Вдруг голову обволакивает просветлённое, ликующее восхищение этим благословенным и лучезарным днём! Днём, полным птичьей разноголосицы, солнечного света, голубого неба с белыми охапками облаков, шумливого шелеста ветра в верхушках дерев и тёплой, шёлковой травы, ласкающей мои босые ноги… Мама, вот она, рядом, моя ладонь у неё в руке, отец вернулся живой и идёт на поправку, Тарзан весело поскуливает, суетясь у ног, Лена и Лёня вот-вот и выбегут улыбаясь навстречу.
Как же это всё хорошо, Господи, как же здорово!
У меня перехватывает дыхание, я смеюсь и плачу беззвучно, переживая эти благостные минуты, услада пронизывает моё сознание до гримасы на лице и покалывания в левом боку.
– Что такое, Дима, что, сынок? Ты сам не свой, – беспокоится мама.
– Да нет, всё хорошо, – увожу я влажные глаза в сторону, показушно подпрыгивая на одной ноге. – Наступил, видать, на что-то…
– Так надень сандалики, чего ты их в руках несёшь? Давай присядем где-нибудь, и обуешься. Отдохнём заодно.
Удалившись от дороги в лесок, мы выбрали уютное местечко с давно рухнувшим стволом и образовавшим длинную лысую скамью, будто специально для нашего привала. Развернули узелок, от которого папа отказался напрочь, и съели по одной картошке с солью и по помидорине. Остальное завязали узлом. Это для наших малых.
– Если хочешь, съешь свой кусочек сахара, – шуршит газеткой мама.
С этим комковым сахаром я с раннего детства знаю одну забаву. Надо, по темну, встать перед зеркалом и, не смыкая губ, кромсать зубами этот сладкий камень. Тогда голубыми сполохами и молниями наполнится пещера рта и ты почувствуешь себя Ильёй-громовержцем! Это, скажу я вам…
– Не, мам. Вечером попьём чаю все вместе. С малышами и бабушкой.
Мы готовы были тронуться дальше, как где-то в стороне раздался не то зов, не то стон, далёкий и очень невнятный. Насторожился и молча нырнул в чащобу Тарзан. Пришлось затихнуть и прислушаться.
Звук повторился. Тягостная, жалостливая, зовущая и одновременно обречённая нота.
Наши души дрогнули состраданием, и, услышав заливистый лай Тарзана, мы ринулись сквозь заросли.
– Телёнок! – Вскрикнула мама. – Смотри, Димка, телёнок!
Я не сразу и различил коричневое тщедушное существо, запутавшееся в непролазном мусорном кустарнике. Передние ноги согнуты в мосластых коленях, белолобая голова притянута кручёной бечевой почти к самой траве. Задними ногами телок ископытил приличную яму в земле, пытаясь освободиться от хомута верёвочной петли, захлёстнутой на его хилой шее.
Мама, ломая ногти, распустила-таки грубый, хитро завязанный узел, и телёнок, качаясь от слабости, выпрямился. Мы видели глаза этого малыша! Они были полны слёз благодарности и безоглядной преданности незнакомым людям за спасение от неминуемой погибели.
Бедняга тянулся к нам мокрой мордой и пытался лизнуть руки, оглаживающие его ребристые бока.
Обнаружив кровоточащую рану, протёртую арканом, мама была готова заплакать, но тут же улыбалась удачно и счастливо состоявшемуся спасению. Сколько времени бедолага провёл в этом верёвочном капкане, неизвестно. Я прошёлся по длине верёвки и обнаружил на дальнем её конце полуметровый кол, намертво застрявший в путанице зарослей.
Стало понятно, выгоняя телёнка на траву, хозяин или хозяйка вбили этот стопор не совсем надёжно. Норовистый малыш, потянувшись за свежей зеленью, выдернул колышек и отправился куда глаза глядят. Вот и очутился где не гадал. Бычок вышел вместе с нами на просёлок и остановился в недоумении, смешно раскорячив неустойчивые ноги. Будто соображал, в какую сторону следует двигаться дальше.
– Это, наверное, с Окунёво чей-нибудь, – проговорила мама. – Или колхоза Ворошилова. А ну, пошёл давай домой! Быстро!
Мы улюлюкали, махали на несчастного сумкой, хлопали в ладоши. Я сломил длинный прут, со свистом крутил им над головой и с треском бил по земле. Телёнок же, недоверчиво скосив взгляд на орущих людей, ещё минуту назад ласково его оглаживающих, отбежал метров на десять и встал оцепенело. Поднял мордочку и срывающимся детским баском протяжно промычал, словно спросил: «Почему-у-у?»
Я настойчиво тянул за руку маму, готовую снова заплакать. Она шла и постоянно оглядывалась. Телка из-за кустарника не было видно, а до дома оставалось уже совсем немного.
У калитки с пустыми вёдрами и коромыслом стояла баба Настя, собравшись, видно, к колодцу. Лёнька и Леночка выбежали нам навстречу и кинулись истово обниматься с мамой, будто век не виделись. Наблюдал эту сцену улыбаясь, но что-то отвлекало моё внимание, а что, непонятно.
Так бывает, когда человек спиной, затылком, подкоркой, шестым чувством осознаёт взгляд со стороны, направленный именно на него. Из-за угла соседского дома, склонив упрямую голову с шишечками рогов, стремил на нас полные укоризны глаза белолобый телёнок.
Как по команде, за мной обернулись остальные и замерли в молчании. Первой опамятовалась баба Настя. Взяла одно из вёдер и, побрякивая дужкой, поманила им телёнка. Тот вытянул шею и спокойно подался за хозяйкой во двор. Когда заперлись изнутри, всех снова настигла молчаливая пауза. Один вопрос терзал сознание – что теперь со всем этим делать?
– Он жить у нас будет? – спросила наконец Лена. – А как его зовут?
– Надо подождать, – предложил я. – Кто-то же начнёт искать пропажу! Может, объявление на воротах вывесить?
– Пока хозяева объявятся, эту скотинку придётся кормить. А чем? – мама повернулась к бабе Насте, словно ждала от неё ответа.
– Ничего тут не придумаешь, кроме как Мишку Колченого звать.
Мама замахала руками:
– Ещё чего! Этого только не хватало! Ты всё забыла, что ли, мама? Даже не напоминай мне про него!
– Какой-никакой, а всё же зоотехник. Телок-то слабенький. Рана вон у него. Околеет, не ровен час… Димитрей, пойдём-ка со мной на колодец. Будешь вороток крутить.
Вот здесь нужно сделать отступление.
Если судьбы окружающих людей становятся тебе интересными, события минувших лет интригуют, а секреты, передаваемые взрослыми из уст в уста, будоражат любопытство, подваливай исподтишка к старым людям. Если по-умному подольститься к деду или бабке, много занимательного могут поведать словоохотливые старики.
До того, что сами потом конфузятся от обилия выболтанной информации:
– Да ну тебя, Димитрей! Заговорил совсем старую, а я и рада стараться… Язык-то без костей!
Задолго до войны Михаил Мурзин слыл в Камышине фигурой колоритной. Статный, кудрявый балагур и гармонист, девятнадцати неполных лет, стал завидным кавалером в округе. Несмотря на среднюю успеваемость в школе, ему удалось попасть в первый состав студентов открывшегося в 1930 году Уральского ветеринарного института в городе Троицке. Учли ещё и то, что кандидат был круглым сиротой. Если не считать престарелой тётки по покойному отцу.
Эстафету первого парня на деревне принял его приятель, мой дядька, Василий Рукавишников. Это были те ещё два друга – хомут да подпруга! Покуролесили в своё время знатно!
После третьего курса Михаил прибыл домой на летние каникулы. На деревенском горизонте появился совсем другой человек, в корне отличавшийся от вихрастого хохмача и пустозвона Мишки Мурзина. У заезжего студента волосы на пробор, туфли, двубортный костюм, галстук! И шлейф тройного одеколона за плечами. Остановился пижон у тётки Агафьи, своей единственной родственницы.
Местные девки на выданье щёлоком вымыли головы, вытащили из сундуков лучшие платья, нарумянились и развернули плечи, вздёрнув грудь. Но нет! Этот козырный туз выпал на руки Полюшке, дочке Самсонихи и, как выяснилось позже, моей будущей маме. Всё у Полины и Михаила шло складно. Ходили парою в клуб на танцы и в кино, гуляли до заряниц и, на зависть остальным девушкам, уже подумывали о свадьбе. Поля соглашалась ждать ещё год, пока жених закончит обучение, но…
Ах это проклятое «но»!
Сколько судеб поломал этот противительный союз! Какие обнулил сокровенные мечты и у кого разрушил радужные надежды? Не сосчитать!
По нечаянной оказии оказавшись в Троицке, Поля завернула к жениху в общежитие. И застала там…
Случай этот, заурядный до тривиальности, не стоил бы и упоминания, но на неё обрушился как огненный опустошительный смерч. Ни слова не говоря, развернулась и уехала назад. Он не догонял…
Скоропалительно дала согласие Ивану Рукавишникову, что дольше всех добивался её руки. Люди перешёптывались недоумённо на такую перемену, удивлялись, но и только. Быстро сыграли скромную, незаметную свадьбу. Через нужное время родился я, а сколько-то погодя вернулся в Камышино и Михаил Мурзин.
Окончив учёбу, он прибыл на работу в наш совхоз, некогда направивший его в институт по квоте. Молодой специалист занял сразу две должности – ветеринарного врача и зоотехника. Заимел в правлении собственный кабинет и голову держал гордо. Пробовал найти какой-то случай, чтобы объясниться с мамой, но навстречу ему выломился из дверей мой громоздкий отец и всякое желание вмешиваться в чужую жизнь у визитёра пропало окончательно.
Что следовало за всем этим?
Мама на дух не желала его видеть, не то что разговаривать. Первое время Мурзин держался на виду, но тяга к национальной русской забаве, неистребимая от юности, постепенно обострилась и взяла верх. Люди ещё с той лихой поры помнили молодого гармониста и не уставали звать Михаила на праздники и семейные застолья. Усугубляла дело холостая семейная неустроенность, ну и… бесконтрольный запас спирта в ветлечебнице.
И вот однажды, под старый Новый год, зоотехник «…не дошёл до дома с дружеской попойки» и ткнулся в сугроб недалеко от своего жилья. Его случайно заметила соседка, подняла хай, а уже мужчины затащили бедолагу в избу. Обнаружилось, что по дороге «фершал» где-то увяз в снегу, сронил с одной ноги валенок, да так и не отыскал.
Растирали окоченевшее тело по старинке – снегом и шерстяным носком грубой вязки. Кое-где аж кожу повредили. Отошёл, но последствия оказались серьёзными. Из больницы вернулся уже без левой ступни. Его пропесочили по партийной линии и записали куда-то строгий выговор. Спирт определили под контроль агрономши, завзятой правдоискательницы и по совместительству председательши товарищеского суда чести.
Однако до увольнения дело не дошло. На прежних должностях Мурзина оставили. А где замену найдёшь? Уволить просто, а кто работать будет?
Михаил сделал для увечной ноги подобие ортопедического ботинка из кожи и дерева, но хромоту ликвидировать не сумел. Немедленно к несчастному зоотехнику прилипло прозвище – Колченогий. Мужиков по имени Михаил на районе как собак нерезаных, а колченогий один. Сразу ясно, о ком речь. С началом войны Мурзин получил бронь от призыва на фронт.
Значит так! Сама своя Самсониха махнула рукой на мамины обиды и предрассудки и пошла к ветврачу одна. Рассказала историю с телёнком во всех подробностях, но на ухо, соблюдая всяческую осторожность.
– Третий день на исходе, никто телка не ищет, рана на шее глубокая и загнивает. Что с ним делать – ума не приложу.
– Чем-то кормили-поили?
– Разминала ему варёную картошку в тёплой воде, но плохо пьёт. И дать ему больше нечего. Окочурится не дай Бог… Надо, Миша, чтоб ты поглядел.
– Кроме ваших, про телёнка ещё кто-то знает?
– Откуда? Они в тот день чуть ли не потемну заявились. Боимся и рот открыть, время-то какое! И тебя упредить хочу, не обмолвись при случае.
– Ладно. Утром подойду. Часам к семи. Ребятишек упреди, чтоб не разнесли по деревне. А лучше забери их к себе и накажи молчать про телка.
На следующий день все проснулись очень рано, почти вместе с мамой. А она уходит в бригаду на полевые работы к шести. Попили пустого чаю с драниками и разошлись. Но кто-то же должен остаться на хозяйстве? Все взгляды обращены ко мне.
Я согласно киваю головой, хотя оставаться одному боязно до трясучки.
Напугав, громыхнула калитка, и во двор спиной вперёд ввалился зоотехник, волоча за собой небольшую тележку. Это была, гордо сказать, передвижная зооветеринарная лаборатория.
На колёсах от старой детской коляски прикручен невеликий фанерный ящик с инструментами и медпрепаратами. На боку сундука неровно нарисован синий крест – символ ветеринарной медицины.
– Давай показывай, – не здороваясь, проговорил гость.
Мы прошли к сарайчику, но врач внутрь меня не впустил, оградив рукой. Минут через пять вышел и, царапая в затылке, спросил:
– Лопата есть?
– Как не быть, – я принёс ему из сеней штыковку.
– А теперь пойди в избу и займись чем-нибудь. Закончу – позову.
Из окон виден только угол сарая, и я не стал мозолить глаза, наблюдая за доктором. В те годы старших слушались беспрекословно. Спустя какое-то время и незаметно для себя я даже задремал сидя. Встали-то раным-рано!
На ноги меня взметнул резкий стук в оконную раму. Я пулей вылетел во двор.
Ветеринар протянул мне увесистый свёрток, туго закрученный в мешковину, и сказал, покашливая и уводя глаза:
– Телёнок был не жилец, пришлось его утилизировать. Снеси этот кусок в погреб, а вечером отдашь матери. И главное! Ни словом, ни намёком не вздумайте открыть кому-нибудь тайну об этой животине. Никому и никогда, если не хотите неприятностей. Вы не видели никакого телёнка в глаза и точка!
Мурзин с трудом выкатил тележку с ящиком за ворота и, хромая, подался восвояси. Мнилось, что в ящике упрятан весь остальной телёнок.
До самого вечера меня бил мелкий озноб. Не мог даже близко подойти к сараюшке. Казалось, стоит открыть дверь, и я увижу там ужасное! Стены и потолок заляпаны кровью, на полу разбросаны отрубленные голяшки с маленькими копытцами (почему-то три), на загородке висит содранная шкура телёнка, под ней лужа натёкшей крови, а в углу валяется отрезанная голова с выпученным фиолетовым глазом.
Мы отважились войти в загон, лишь когда вернулась мама.
Я рассказал ей всё, как было. Огляделись в полутьме. Ничего похожего на то, что мне мерещилось. Место, где лежал телёнок, припорошено старой соломой. Никаких следов экзекуции, только чудится, будто запах какой-то другой и зловещая тишина, вгоняющая в оторопь.
– Он, что же, с собой всё забрал? – спрашивала мама прерывисто.
Я потянул её за руку в огород, как только вспомнил про лопату. Мы тупо смотрели на кусок свежевскопанной земли, забросанной всяким хламом для маскировки, прекрасно понимая, что стоим над захоронением. Сбегав за лопатой, я неглубоко копнул и тут же поддел край мокрой коричневой шкуры.