Царский империал

Одним из пасмурных дней начала октября, почувствовав себя более или менее в норме, отец рискнул отправиться в Синий бор поискать грибов. По своей крестьянской закваске он слыл на это дело мастаком и знал, что идёт в предзимний лес не попусту. Многие грибники уже с середины сентября отмежевались от «тихой охоты», мол, в лесу уже «нечего ловить». А зря!

Например, маслятам, укрытым палой листвой и осыпавшейся хвоей, совсем почти не страшны утренние заморозки. Также рыжики и рядовки выживают до первых затяжных морозов. А самые стойкие грибы – вёшенки! Этим и снег нипочём. Собьются в тесную семейную кучку на упавшем дереве или пне и согреваются собственной теснотой и теплом гниения старой древесины.

Наш грибник уже прилично поднабил кошёлку осенними дарами и тронулся было восвояси. Однако же…

Что его дёрнуло пойти не старой дорогой, что вела в Камышино с вырубок, а завернуть на брошенное цыганское стойбище? Если он хотел на этих руинах найти что-либо годное для хозяйства, то напрасно. Там уже всё было разорено до основания. Оставались рухнувшие загородки и провалившиеся землянки.

Расшвыривая палкой остатки хлама и не узрев ничего, на чём можно остановить внимание, отец уже повернул было к дому, как вдруг насторожился. Краем уха зацепил что-то вроде отдалённых детских всхлипов. Сдавленный плач повторился. Звук привёл его к землянке на краю стойбища, косо прикрытой рухнувшим забором. Пожалуй, только у этой хижины сохранилось подобие двери, из-за которой и слышался приглушённый плач.

– Есть кто живой? – Постучал он носком сапога по влажным доскам. Всхлипывания затихли. Тогда он рванул ручку на себя. – Кто тут, отзовись!

Навстречу ему, полусогнувшись под притолокой и отирая слёзы, вышла совсем юная девушка, явно цыганской наружности, и тут же упала на колени. Сложив грязные ладони перед собой, надрывно и умоляюще просила отца:

– Дядька, миленький, спаси Христа ради! Меня хозяйка погнала с квартиры. Я здесь ночевала, околела совсем. Что хочешь буду работать у тебя. Полы мыть, огород копать, детей нянчить. Помру ведь здесь… Возьми-и…

Вот так появилась у нас в дому изгнанная из табора несостоявшаяся невеста Гожо Ворончаки Рузанна Джелакаева. А из милостиво приютившей её семьи красавицу турнули, как выяснилось позже, за мелкое воровство. Такое вот сокровище пригрел наш отец, не просчитав, понятно, последствий. Девка красивая, не отнять. А что до остального…

Баба Настя тут же, не говоря ни слова зятю на его беззаконие, скрутила в узел наши детские вещички и увела весь молодой выводок к себе в избу. Перечить очарованному «холостяку» было бесполезно. Разве потом, с безопасного, как говорится, расстояния, она высказала ему всё, что думала об этом мезальянсе. Было много справедливых укоров, которые пришлось проглотить отцу от тёщи.

Тем более что и недели не прошло, как «домработница» покинула комнату покойного Василия и навострилась ночевать на половине владельца. Тем самым поменяв свой статус с няньки и поломойки на гражданскую жену. «Молодые» жили на скудные разовые подработки хозяина, периодически, однако, не отказывая себе в шумных возлияниях. В такие вечера девушка на весь околоток демонстрировала свои вокальные умения.

– Вот ведь беспутная девка, а какой чудный голос даден Господом, – говорили Самсонихе соседки. – Что за прелесть эта «Невечерняя». Ей бы в Москву, в театр цыганский, а она тут, в Камышине, ошивается.

– Почему-то больше распевает под «Стаканчики гранёные упали со стола…» – парирует баба Настя. – Сами увидите, ничем хорошим это у них не кончится. Недаром говорят: «Девка парня извела, под свой норов подвела».

Через какое-то время у Рузанны стал заметен выступающий животик, и отец полыхнул юношеским румянцем в ожидании младенчика. Наивно полагая, что его рождение надёжно скрепит этот непрочный союз с молодой и бедовой цыганкой. Но когда, под самый Новый 1945 год, «девушку» срочно увезли со схватками в родильный дом, а вернули уже с новорождённой девочкой, он оторопел в недоумении.

Баба Настя не без удовольствия оглушила дорогого зятя прописной истиной о том, что беременности в четыре с небольшим месяца, закончившейся рождением полноценного ребёнка, в природе не бывает! По крайней мере, о подобном нигде, даже в насквозь мифологическом цыганском эпосе, никак не упомянуто.

Стало быть, искусно скрываемая цыганскими юбками беременность натурально является плодом печально известных отношений новоиспечённой мамаши с одиозным плясуном Лексой Ланчай!

За что оба и были наказаны изгнанием из табора.

Однако из больницы Рузанна прибыла ровно как к себе домой и на правах хозяйки, поведением своим демонстрируя чуть ли не законное право и на жильё, и на самого владельца этого жилья!

Девочку назвали Медея. Родилась она ровно 31 декабря 1944 года. Нам показали её. Миниатюрный ангелочек, нарисованный чёрным грифелем с двумя ярко-голубыми прочерками в районе глаз.

– Как теперь с ними быть, – потерянно бормотал новоиспечённый опекун, теребя бороду, – ведь не выгонишь! Что люди скажут?

Баба Настя чуть ли не ходила по воде от высокомерия:

– Раньше надо было думать пустой своей башкой! Ещё милиция вот доберётся до тебя за сожительство с малолеткой. От красы небесной распустил сопли-то, теперь вот наматывай их на кулак и локоть кусай! С лица-то воды не пить, а борода уму не замена!

От мамы наконец-то пришла первая весточка с номерным обратным адресом. Она, бедная, успокаивала нас, что у неё всё хорошо, работает на линии, шьёт трёхпалые рукавицы нашим бойцам на фронт и считает дни до нашей встречи. Отдельно каждому прописала по несколько тёплых слов. Отец прочитал письмо вслух, доведя детей и бабушку до слёз, и оставил конверт у себя. После войны он соберётся поехать по этому странному номерному адресу, чем вгонит всех нас в долги и страшную нужду.

В сентябре Леночка пошла в первый класс в горестном одиночестве – не было рядом любимого брата Лёни. Мы с ней учились в разных сменах, да и жили по разным домам: я – в комнатушке дядьки Василия, Лена с бабой Настей в родовой избе. Грустно и однообразно дни сменялись неделями…

Единственным ярким и несказанно радостным явлением в наших серых буднях, явилась долгожданная Победа! Люди смеялись и плакали, встречая родных, возвращающихся воинов. Радовались за счастливчиков даже те, кто потерял своих близких в эти страшные годы. Ещё долго всеохватное ликование владело земляками, но весна подстёгивала, а запущенное хозяйство требовало незамедлительного приложения сильных мужских рук.

Постепенно жизнь нашей семьи обрела какую-никакую остойчивость. Отец днями был занят хозяйственными делами при средней школе. На завхозе много ответственности – отопление, ремонт инвентаря и самого здания, уборка территории, уход за школьным садом и закреплённым за учениками огородным наделом. Вся надежда на школьников. Зачастую сомнительная и не всегда себя оправдывающая.

Усталый и удручённый, хозяин неохотно (как казалось) возвращался домой к своей… Семье? Подопечным? Приёмышам? Квартирантам?

Странная эта ячейка общества занимала большую половину дома. Я же, срезав замок, обосновался через перегородку, в комнате покойного дядьки Василия. Такая позиция давала мне возможность примечать и осмысливать разные события чужой жизни, не вмешиваясь однако в сам процесс.

Рузанна, вне всякого сомнения, взяла над отцом безраздельную власть. От некогда громогласного и решительного фронтовика Ивана Рукавишникова осталось безвольное и покорное существо мужского пола, вызывающее даже у непосвящённых чувство сожаления и разочарования. По догадкам, ему и в супружеском-то ложе было отказано. Ночевал на кухне. Я жалел отца, но помочь ему чем-либо, кроме скрытого сочувствия, возможности не имел.

Скандалы за стеной вспыхивали всё чаще, и мне под сердце даже закралось предположение, что вот от жизни такой отец не надумал бы уехать куда-нибудь без оглядки или не совершил чего пострашней. Перспектива остаться наедине с этой цыганской фурией не сулила ничего хорошего. Из отрывочных наблюдений картина складывалась неприглядная.

Рузанна открытым текстом объявляла отцу, что никогда не любила его, а притворялась, и обманывала с беременностью в надежде на крышу над головой и еду. Ну да, просчиталась, но жить будет и дальше, пока не добьётся встречи с любимым Лексой, и уедет с ним, как только их общая дочка чуть подрастёт. Сделать с ней Иван ничего не сможет, понимая, какая статья ему грозит, если её заявление попадёт в руки органов. Свидетелей достаточно.

Заветный и желанный Лекса на горизонте так и не объявлялся, чем время от времени приводил оставленную подругу просто в бешенство. А уж сорвать своё зло ей было на ком! И больше всего бунтовало моё сердце, когда этот шквал ругани и тумаков обрушивался на девочку. В запале мать кричала:

– Кало, это ты во всём виновата! Ты главная причина моих несчастий! Забеременев тобой, я лишилась семьи, табора, любимого! Меня выгнали с позором и чуть наголо не остригли! С твоим появлением счастье оставило меня! И с каждым днём надежда на свадьбу удаляется в неизвестность. Что мне остаётся? Куковать тут с тобой и с этим больным стариком весь оставшийся век? Ну уж нет, не на ту вы нарвались. Брошу вас к чёртовой матери и пойду искать свою цыганскую долю!

Странно, но я не слышал, чтобы Дея в ответ на нападки Рузанны плакала. Больше того, она всё заметнее отдалялась от матери и даже неприкрыто чуралась общения с ней, стараясь не замечать её истеричного поведения, насколько это у малышки получалось. Но говорить о какой-то нормальной любви между мамой и дочкой тут не приходилось совсем.

А однажды случилось непредвиденное.

В Камышине объявилась старая таборная гадалка Ша-нита, бабушка Лексы Ланчай. Кровное родство с правнучкой Медеей неведомым образом подвигло её на это нелёгкое путешествие. Она остановилась у кого-то из знакомых старух, а наутро появилась у нас в дому.

На тот час я, Леночка и Дея ютились в избе у бабы Насти и пили чай. Поочерёдно с сестрой у нас получалось брать малышку с собой, лишний раз уводя её от непредсказуемых выходок матери. Лена, тоскуя по братишке, просто прикипела к трёхгодовалой девочке и довольно часто проводила с ней свободное время, чем только потрафляла Рузанне и её бездумному времяпрепровождению.

Мы не сразу и опамятовались, что за цыганки отпирают нашу калитку и заходят во двор. Бабушка вышла им навстречу. Прищурившись, узнала ненавистную разлучницу Рузанну и неприветливо спросила:

– Это ещё что за новости! Зачем явились?

Вперёд выдвинулась старая Шанита.

Несмотря на преклонные годы, старуха ещё вполне сохраняла горделивую осанку. Крупная фигура гадалки, обёрнутая выцветшими юбками, смотрелась и величественно, и комично одновременно.

Две седые косицы переброшены на грудь, цветастый платок повязан небрежным узлом на затылке, ноги в суконных ботах «прощай, молодость», на шее потемневшее монисто в семь старых серебряных монет, синяя блуза на пуговицах и поверх всего женского одеяния… мужской коричневый пиджак с накладными карманами.

Вынув изо рта изогнутую курительную трубку, гадалка сказала:

– Самсониха, прошу, не ругайся. Ведь ты же помнишь меня прекрасно. И жили мы когда-то дружно. Рассуди сама – у тебя внуки, и ты любишь их. А Медея моя правнучка, и я тоже тоскую по ней. По-цыгански, ты мами, и я мами. Ты бабушка, и я бабушка. Поэтому говорю тебе, не препятствуй!

В её голосе сквозили металлические нотки.

Баба Настя покорно выпустила маленькую ладошку Деи из своей руки. В подсознании жива ещё осторожность и даже боязнь вступать с цыганами в конфликт.

Они, гадалки, по слухам, с лукавым в сговоре.

На следующий день моя сестрёнка снова пришла к девочке, и они увлеклись своими тихими играми во дворике. Тарзан, извечный их спутник и участник всяческих забав, вертелся около.

И так случилось, что Лена нечаянно стала свидетельницей отъезда старой гадалки восвояси.

Но перед этим она уединилась с малышкой за закрытыми дверями, откуда были слышны не то молитвы, не то заклинанья. Прощаясь, старуха прижимала к себе девочку, целовала, плакала и бессчётно крестила худенькое тельце. Взялась было за калитку, намереваясь уходить, но её перехватила Рузанна и горячо принялась о чём-то просить.

Мелькал в руках белый конверт, видимо, письмо, что в слезах и мольбе пыталась вручить Шаните несостоявшаяся зазноба её непутёвого внука. Помешкав в сомнении и пыхтя трубкой, старуха всё же приняла письмо и сунула во внутренний карман пиджака.

Издалека было видно, как рослую, широко шагающую старую цыганку у края бывшего таборного стойбища поджидала одноконная бричка. Лица того, кто управлял повозкой, было не разглядеть.

Шанита взобралась на сиденье и тронула возницу за плечо.

Раздался негромкий посвист, лошадь всхрапнула, развернула таратайку и красивой иноходью вынесла её на Сибирский тракт.

Казалось бы, какой вывод можно сделать из этих скупых наблюдений? Однако баба Настя знала одно непререкаемое заветное поверье. «Как ни хорони концов, они наружу выйдут».

– Для чего, думаете, Шанита приезжала? – спрашивала она на другой день нас с Леной. – Страсть как соскучилась по правнучке? Да щас! Помирать, видно, собралась, старая ведьма. Боюсь, что чары колдовские свои она на правнучку переложила. Видели, у малышки на шее медальончик появился на золотой цепочке? Верный признак! Все колдуньи соблюдают этот обряд. Без передачи своих приворотных навыков кому-либо они помереть по-человечески не могут. Мучаются, а смерть не приходит и всё! А то, что Леночка говорит про письмо, так здесь никаких карт не надо раскидывать и гадать особо нечего. Рузанна, эта блудня беспутная, всё никак не спишется со своим хахалем Лексой, вот и уговаривала бабку весточку ему передать. А спросить, нужна она ему теперь? Холостой, он что бешеный! Небось, давно уже с другой хороводится! Этакое-то помело!

Нечаянная радость – письмо от мамы!

После покаянного визита отца в колонию письма стали приходить строго на имя Самсоновой Анастасии Дмитриевны, то есть нашей бабушки. В последнем конверте, кроме обычных вопросов о нашем житье-бытье, содержались и жёсткие слова, обращённые к отцу.

Передать их зятю, с нескрываемым удовольствием, взялась баба Настя.

«Срок мой пошёл наконец-то на убыль.

Это оставшееся время даётся тебе, Рукавишников, для размышления на тему, куда девать свой обосранный хвост в виде цыганской прибыли. Вместо того чтобы стать опорой своей семье, ты завёл себе новую. Выпустил вожжи из рук, сбросил детей на руки не совсем здоровой моей мамы, а сам утешался порочной любовью.

Не сделал ничего, чтобы предотвратить или как-то облегчить страдания моего дорогого Ленчика. Смерть его – возмездие и укоризна на твою беспутную голову до скончания века!

Неволя научила меня кое-чему, и я уже совсем не та безвольная баба, что без сопротивления сдалась властям. Ставлю тебе ультиматум, и он прост как белый день!

К моему возвращению чтобы ни тебя, ни предмета твоей страсти вместе с нагулянной байстрючкой в нашем доме и духу не было! Женился на цыганке – стал цыганом. Вот и скатертью дорога! А где вам жить – ищите, как говорится, и обрящете! Кочуйте с Богом!

В ином случае я вам устрою “весёлую” жизнь!

Не откашляетесь!»

Миновала ещё одна зима, и тёплые майские денёчки вернули людям радость общения и улыбчивость. Соседи будто заново обретали друг друга после зимнего отшельничества и подолгу не могли наговориться. Вскапывали прогретую землю, жгли прошлогоднюю ботву и, утирая пот со лба, радовались новому весеннему течению жизни, её извечному крестьянскому зачину.

Этой весной 1949 года я закончил восемь классов и ежедневно пребывал в размышлениях: поступать ли мне в автомеханический техникум в Челябинске, продолжать ли учёбу в средней школе, либо…

В общем и целом, было над чем задуматься!

Леночка успешно закончила начальную школу, и это обстоятельство ничуть не отвлекло её от привычных забав в тесной компании с Деей и Тарзаном. Наоборот, эта весёлая троица только сдружилась тесней! Нашу чернушку уже и не назовёшь малышкой, в последний день года ей должно исполниться пять лет. Это, конечно, не возраст, но при общении с ней создавалось впечатление, будто беседуешь с вполне взрослым человеком.

Изменилась девочка и внешне. Природная смуглость понемногу сошла, кожа осветлилась и стала нежно-кремовой, словно Дея, опережая всех ровесников, успела хорошенько загореть на солнышке. Даже удивительно, в её облике необъяснимо притягательно буквально всё! Неспешность в движениях, взвешенность и рассудительность в общении, искренняя улыбка, простосердечие, кротость и, конечно же, красота!

Именно это внешнее свойство человека стоит особняком от всякого рода характеристик. Есть возрастные разграничения красоты: детская, в расцвете лет, былая… И только! А всё дело в том, что у истинной красоты отсутствуют параметры оценивания. Красив человек, и точка!

По отношению к Медее, правда, применимо одно нейтральное определение красоты – нездешняя! И это никак не противоречит моему ненаучному наблюдению.

Я даже чувствовал себя немного виноватым в том, что какой-то гранью своей души влюблён в эту девочку. Что неправомерно само по себе, но вот! В то время, да, я был очарован Деей и готов в этом признаться!

И не тем умильным восхищением, что даруется детям от взрослых, типа «у-тю-тю!», а настоящим чистосердечным порывом. Кто сказал, будто разница в десять лет не даёт мне права на взаимную душевную привязанность? Мне от неё ничего не надо, а значит, любовь моя настоящая и безгрешная. Досадно лишь, что в пятнадцать лет такие переживания необычайно остры!

И ещё в одном я должен повиниться.

Особенности в формировании личности нашего приёмыша, а точнее, опережающие темпы развития её умственных способностей первым заметил у малышки, оказывается, вовсе не я, а моя дорогая сестрёнка.

Как-то я спросил Лену:

– Слушай, я примечаю, что ты, отправляясь играть с Деей, берёшь что-то из учебников. Домашку, что ли, попутно делаешь?

– Нет, Митя. Совсем нет. – Лена даже зарделась от волнения. – Знаешь, я боюсь тебе об этом говорить. Это, в общем-то, наш с Деей секрет.

– И не говори никому, а мне скажи. Я же твой брат. И если секрет надо сохранить, то я обязуюсь.

– Ладно. Всё равно ещё немного, и этого уже нельзя будет скрыть. Где-то с полгода назад я просто из любопытства спросила её: «Дея, хочешь научиться читать и писать?» Предложила, а сама себя ругаю за поспешность. Это сколько же времени займёт наше обучение?! И ты знаешь, что она мне ответила? «А я уже умею, только не знаю букв». Это в три с половиной года! Я, конечно, не поверила, но на следующий день принесла ей азбуку. Один раз я произнесла звуки на каждую букву, затем она повторила. По картинкам складывали слова. Подарила ей свой старый букварь и кубики с алфавитом. Встречаемся утром, она меня манит пальчиком. Из кубиков выложено – ЛЕНАХАРОШАЯ. Натурально, в одно слово! Пишет, как слышит. Я чуть не заплакала от такого признания.

– Погоди, Лен. Говоришь, это было полгода назад? А что же сейчас?

– Боязно сказать… всю программу начальной школы проглотила с лёту. Рассказывает мне то, что я уже успела забыть! Знания в её голову заходят без задержки и там закрепляются намертво. Такой, знаешь, чистый разум, всё, на что упал взгляд, записывается, как на патефонную пластинку. Книги листает быстро. Решила её проверить. И правда, читает страницу, как фотографирует, целиком. И тут же выдаёт содержание. Спрашиваю её: «Как ты это делаешь, Дея?» – «Как следует не знаю, но когда открываю книгу, читать начинаю не глазами, а всей головой. Будто мурашки оживают под кожей. Прямо до затылка. Книгу закрою – всё помню! Само-собой выходит».

Договорились пока мамку её не посвящать, а как этого избежишь? Может, ты с Рузанной поговоришь? И с отцом? Дею, наверное, в школе пора показать. Или батюшке?

– Если не доктору! Ведь это не укладывается ни в какие рамки, согласна?

– Вот чего и боюсь. Тут как-то Дея мне заявляет: «Лена, вот ты говоришь по-русски. Я и мама по-цыгански. А есть ещё какие-то другие разговоры? Ну, когда по-другому говорят?» Представляешь?! Что же теперь, нести ей мой новый учебник по английскому для пятого класса? Но и это ещё не всё! Помнишь, приезжала к нам её прабабка Шанита? Дея очень переменилась после их встречи. Я даже не пойму, как теперь себя вести с ней. Мне порой кажется, что старшая не я, а она! Даже теряюсь от этого. Недавно говорит мне: «Лена, ты знаешь, кто привозил к нам бабушку Шаниту?» – «Откуда же мне знать. Наверное, какой-нибудь цыган из табора?» – «Нет, Леночка. Это приезжал мой отец! И он, бедный, побоялся увидеться со мной…»

Миновало лето. Потом пролетело заветное число 22.08.1949 г. – день окончания срока маминого заключения. От неё в последнее время никаких известий так и не было. Следом поспешно отгорел и сам август, уступив место грустному дождливому сентябрю. Мы с сестрой, известным порядком, наладились в школу. Лене предписано в пятый класс, мне – в девятый.

Не поехал я ни в какой Челябинск, не осмелился покинуть сестру и бабу Настю до поры, пока мама не вернётся домой. Не оставил и подработки на коровнике, потому как отец, понукаемый хозяйкой, со своими-то проблемами еле справлялся.

Рузанна на наши с Леной уговоры о том, что девочке с её способностями пора бы показаться в школе, пройти прослушивание и, возможно, начать обучение, встала вопреки почти воинственно.

– Нечего ей делать в школе, – заявила она. – Ей уготована другая судьба!

Занималось раннее воскресное утро.

Однако этот соблазнительный случай не давал мне права подольше поваляться в постели. В животноводстве не бывает выходных дней, и где-то около пяти утра я стал одеваться, чтобы отправиться на коровник. За окном ещё темно и посёлок накрыт сумеречным куполом гулкой до звона предутренней тишины. И тут!

Меня чуть не подбросило от настойчивого стука в дверь. На крыльце, дрожа всем телом, стояла испуганная Лена, а у её ног суетливо и с привизгом крутился Тарзан. Лицо сестры исковеркано гримасой отчаяния.

– Митя, Митя, беда! – кричала она, задыхаясь от бега. – Дея пропала!

– Как пропала? Что значит пропала? Ну-ка успокойся, и по порядку!

– Отец под утро разбудил нас с бабушкой. В окно стучал. Говорил, что днём они обедали с Рузанной, выпивали вино. Потом он опьянел и ушёл спать, а хозяйка одела Дею и сказала, что они пойдут прогуляться. Был ещё белый день. Потом, поздно вечером, отец протрезвел, сходил «до ветру», а вернувшись, ни Деи, ни Рузанны в доме не обнаружил.

Время, сказал, близилось к полуночи. Ждал часов до трёх ночи, потом пошёл к нам с бабушкой.

Забыв обо всём на свете, мы ринулись двором в другую половину дома. Отец сидел на кровати, уронив похмельную голову в ладони:

– Так я же Ленке всё рассказал, что добавить, не знаю. Погодите, разве вот что… Помню, в один из дней подъезжал ко двору верхом на лошади мальчишка-цыганёнок. Передал Рузанне детские вещи для дочки. Вроде бы от прабабушки Шаниты подарок. Однако есть ли тут какая-то связь, не уверен. Димка, сходил бы ты в контору, на телефон. Надо, наверное, в милицию заявить? Всё-таки люди пропали. Заявление подать… Но раньше, чем через три дня, всё равно искать не станут.

– Митя-а, что делать-то? – заплакала Лена.

Здесь я понял, надеяться не на кого, надо срочно что-то предпринимать. Обняв и немного успокоив сестру, попросил её найти любую вещь девочки. Обувь, кофту, неважно. Лишь бы ту, в которой Дея была одета в последнюю встречу.

Я брал ответственность на себя. Перед глазами вставал героический облик легендарного пограничника Никиты Карацупы с его розыскным псом Индусом. Вся моя вера и надежда теперь была обращена к Тарзану. Тот, словно понимая, что от него хотят, засуетился пуще прежнего.

Нашли кофточку и вязаную шапочку Деи. Я держал вещи перед собачьей мордой и просил:

– Тарзанчик, милый! Дея пропала. Надо её найти. Где наша Дея? Где? Ищи, ищи!

Пёс лихорадочно крутанулся вокруг себя и ринулся к двери. Нам оставалось лишь последовать за ним. Собака тащила прямиком к Синему бору, постоянно оглядываясь и поджидая нас. Петляли сначала по вырубкам, затем двигались берегом Синего ручья, пока не стали попадаться совсем незнакомые места. Углублялись всё дальше в бор, тёмный и сырой от туманной мороси. Лена заметно насторожилась и стала боязливо озираться.

В наши сердца закрадывалось сомнение, поисковый энтузиазм таял на глазах. Лишь уверенный ход Тарзана придавал нам бодрости, и останавливаться было никак нельзя. Неожиданно пёс рванул в чащобу на такой бешеной скорости, какую только позволяли развить его собачьи лапы! Молча, забыв про нас и про всё на свете, моментально исчез из виду!