Царский империал
Мы с Леной замерли в нерешительности. Догнать собаку было нереально. Оставалось только прислушиваться. Вокруг тишина, и лишь порывами гуляет шелестящий шорох в сосновых верхушках. Разгорячённые лица наши остывали и становилось знобко.
Ну вот, наконец-то!
Заливистый лай Тарзана раздался совсем в стороне от направления, которого держались. Не теряя ни секунды, мы устремились на собачий призыв. Умница, он изредка взвизгивал, помогая нам выйти к месту его причала. Лесной массив начал сгущаться и становился похож на заросшую мусорным кустарником Берендееву заимку. Озираемся затравленно, раздвигая спутанные побеги. Минута, другая… и нам открывается картина, забыть которую не удастся до конца дней!
Вначале мы заприметили пса.
Тарзан метался возле тонкой одинокой берёзки, почти затерявшейся в зарослях чащобы. Он то припадал на брюхо, молотя по траве хвостом, то вскакивал, надсадно взвизгивая. Обнюхивал, как показалось, какой-то ворох тряпья. Мы подбежали ближе… Это была Дея!
Девочка, сжавшись в комочек и завалившись немного вбок, сидела на корточках. Голова в неестественном извороте уронена на острые коленки. Ручонки её чьей-то жестокой волей заведены назад, за ствол берёзки, и там связаны по запястьям тряпичным поясом. По землистосинюшному лицу ползали муравьи.
Мы поняли, что она мертва.
У Лены подкосились ноги, и она, зарыдав, рухнула на колени. Меня швырнуло в мелкую противную лихорадку, и сердце захолонуло ужасом. Трясущимися руками и чуть не зубами освободил от узлов затёкшие фиолетовые ладошки и положил скрюченное тело на землю. Лена, захлёбываясь слезами, сняла с себя кофту и сунула Дее под голову.
Неведомо откуда пришли на память действия, к каким прибегают спасатели. Быстро распахнув ветхое пальтишко несчастной, я припал ухом к тщедушной груди. Повисла зловещая тишина, и даже лес перестал шуметь. И в этой гулкой тишине я учуял редкие и слабые, словно капающая вода, толчки маленького и упорного сердечка!
– Лена, она жива! Она без сознания! – орал я, между тем неумело вдувая в рот и нос Деи свой воздух и неистово разводя и складывая её руки. И вдруг… малышка, отвернувшись от моих настырных губ, надрывно, со слезами, закашлялась и приоткрыла невидящие закатившиеся глаза.
На всю округу задорно лаял Тарзан, Лена обнимала голову бедняжки и горячо целовала в щёки, я растирал её опухшие от перевязи запястья, шмыгал носом и рукавом смахивал слёзы со своих щёк. Нервический смех вперемешку с радостными слезами отражал наш восторг обретения.
Как же ты напугала нас, малышка! Дыши, дыши! Приходи в себя! Какое же облегчение понимать, что ты жива!
Между тем меня краем сознания одолевало подозрение, что где-то рядом должна быть и Рузанна. Озираясь, я даже крикнул вглубь чащи: «Э-эй, Рузи!» Слабое эхо скомканным отзвуком вернулось к нам. Становилось тревожно от ощущения, что здесь произошло что-то нехорошее, и хотелось поскорее покинуть это мрачное место. Ещё немного, и день уже начнёт клониться к сумеркам. Надо думать, как убираться восвояси.
– Ну что, ангел мой, как ты? – спросил я Дею шёпотом.
В ответ она, приоткрыв веки, молча посмотрела на меня долгим печальным и безысходным взором. Лучистые голубые глаза её поблекли. Вот здесь меня буквально пронзило давнее, но неизбывное видение.
Таким же взыскующим, потерянным и щемящим взглядом смотрел нам вслед бедный заблудший телёнок, словно спрашивая людей, бросивших его: «Почему-у?» Судьбы этих несчастных существ показались мне сейчас необычайно схожими. Выброшенные безрассудным случаем в чужеродную и неприветливую среду, они оказались на самом краю погибели. И горький спазм снова был готов перехватить мне горло.
Однако время поджимало, и я проговорил срывающимся голосом:
– Сейчас мы пойдём домой. Собери все свои силы. Ты сможешь!
Дея беззвучно кивнула. Я понял, если она через боль в горле и говорить не в состоянии, то двигаться не сможет и подавно.
Мне снова припомнился удалой пограничник Никита Карацупа, вынесший на себе раненого товарища, и плечи мои развернулись. Лена подсадила девочку мне на закорки и я, согнувшись вперёд для удобства своей драгоценной ноши, пошагал за безмерно радостным Тарзаном.
Было нелегко, но я шагал, и сквозь пот, заливавший мне глаза, я вдруг увидел всю в золотых бликах закатного солнца маму, выходящую из озера, и голову мою вновь, как и тогда, окутало ощущение тихого, несказанного счастья. Она говорила мне: «Я знаю, сынок, когда ты вырастешь, станешь настоящим мужчиной! Да будет так!» Похвалила бы, наверное, и сейчас.
Ни разу не присев, я донёс-таки до нашей фельдшерицы почти безжизненное тельце, смущаясь ещё и тем, что впервые прикоснулся к губам девочки. Пусть это было во спасение, но под сердце закралась неведомая взрослая неловкость и замешательство.
Утром несчастное дитя с температурой сорок и тяжёлой одышкой отправили в территориальную больницу.
* * *За месяц, что прошёл со дня пропажи Деи и её матери, никто из цыганской родни их так и не хватился. Сложно было предположить, что случилось с Рузанной. Слухи по Камышину пошли всякие, вплоть до того, что мать убили, а дитё умертвить не посмели, побоялись брать грех на душу. Однако достоверно всю правду знал лишь один человек, и это, конечно же, сама Дея.
Но сможет ли, вернее, достанет ли у неё сил рассказать о том, что произошло в тот страшный день?
С большим опозданием, но малолетней брошенкой, как и внезапным исчезновением её матери всё же заинтересовалась милиция. От нас заявления не поступало, но кто-то из местных «доброхотов» упредил правоохранителей. Пока наводили справки, пока раскачивались, пока…
В один из дней к дому подкатил мотоцикл с коляской, и участковый увёз на допрос в райотдел нашего отца. Как человека, тесно причастного к судьбам Рузанны и её дочери. Вернулся он поздно вечером и пешком. Из его рассказов и слухов, разносимых по селу позднее, составилась приблизительная картина жизненного устройства наших персонажей.
После изгнания из табора бедовый цыган Лекса Ланчай обосновался в селе Окунёво, нашего же, Камышинского района. Это недалеко, в десяти верстах. Купил там за бесценок ветхий домишко и приснастился в местную кузню подручным коваля. Практиковался на замене подков лошадям.
Некоторое время спустя к нему переехала и бабка, таборная гадалка Шанита. Объясняла это тем, что не смогла жить в разлуке с любимым внуком.
А если по правде, то она, живя в таборе, просто не вынесла притеснений со стороны вожака, да и возраст давал себя знать. Отшумело, видать, разгульное кочевое житие! Пришла пора задуматься о вечном.
Ветреный внук после позорной ссылки долгое время гарцевал в гордом одиночестве. Но от такой семейной неустроенности и холостого положения загрустил было. Тут бабка Шанита и напомнила ему о визите в Камышино и о своём желании родниться с правнучкой Медеей. То есть, выходило по всему, с дочкой Лексы.
– Помнишь, ты подвозил меня на бричке к старому нашему стойбищу? И не захотел тогда повидаться с Рузанной и дочкой из гордости? Помнишь?
Он, конечно же, не забыл этой поездки, но кипел и ерепенился в том ключе, что нет и никогда не было у него никакой дочери! Ругал старую, лезешь, мол, куда тебя не просят!
Вот здесь, словно козырного туза из рукава, достала гадалка адресованное внуку письмо от бывшей подруги с любовными признаниями.
– Я сделала в тот визит всё что смогла! Твоя дочь, Медея, станет и прорицательницей, и целительницей. В пору замужества она будет стоить огромных денег. За неё тебе станут предлагать золото! Если ты поведёшь себя умно, то продашь этот живой бриллиант за деньги, которые не можешь себе и представить пока! После такой сделки ты вправе набирать потихоньку свой табор и со временем стать ром баро! Задумайся над этим, мальчик мой.
Лекса письмо принял, прочитал и, по всей видимости, озадачился. Легкомысленный вахлак, он, конечно же, не поверил в басни Шаниты о грядущем обогащении.
Также не умел предугадать, и какие разочарования его ждут после того, как он ответит на это письмо!
7За окном лютовала зима.
Холода стояли жуткие, недаром осенью рябины уродилось просто невпроворот. Когда морозы ослабевали, им на смену спешили метели. Но седьмой день из этого злобного декабря запомнится нашей семье, как говорится, на всю оставшуюся! Мы наконец-то встретились с нашей, такой долгожданной, мамой! Она появилась внезапно, тихо и незаметно для окружающих, внеся невыразимую, бурную радость в наш дом.
Причём прибыла именно тогда, как и говорила нам Дея: «Это ещё не скоро. Может быть, по зиме…»
С клубами низового морозного воздуха, без стука отворив дверь, в бабушкину избу вошла женщина. Одета была основательно, сразу видно, что не вот через дорогу перебежала, запахнувшись в полушубок. На гостье большие валенки, подбитые литой резиной, ватные простроченные штаны и телогрейка под брезентовым ремнём.
Голова вместе с плечами повязана крест-накрест клетчатой шалью грубой фабричной вязки. Солдатские трёхпалые рукавицы. В руках женщина держала чёрную дерматиновую сумку, за спиной висел полотняный рюкзак, в народе прозываемый «сидор». Лица не разглядеть из-за инея, опушившего голову до самой макушки.
Мы все замерли оторопело.
Вдруг странница как-то легко, буквально двумя неуловимыми движениями вышагнула из валенок, отбросила сумки и рукавицы, стянула платок и тряхнула короткой стрижкой.
– Ну, здравствуйте, дорогие мои!
В потолок ударил торжествующий вопль!
Охнула и схватилась за сердце баба Настя. Робко, словно сомневаясь, подошла Леночка. Я, как мог, крепко обнял всех троих. Мы долго так стояли, обнявшись и тихонько плакали от неизмеримого счастья.
Тягостные, но такие счастливые моменты!
Брякнув о столешницу сумкой, мама загадочно улыбнулась, оглядывая нас. Из чёрной бездны кошёлки стали появляться вещи невиданные.
Сахар-рафинад, ливерная колбаса, связка баранок, промасленные банки консервов с иностранными надписями, фиолетовый негнущийся пласт мармелада, печенье, банка сгущённого молока, два белых, замёрзших в камень, пшеничных калача и закрученные в газету четыре куска хозяйственного мыла!
Уже много позже мы поняли причину задержки возвращения мамы из заключения. Она просто не могла приехать без подарков детям! Пришлось какое-то время работать уборщицей в захудалом кинотеатришке Хабаровска. Мы смотрели на привезённое роскошество округлившимися глазами. Но больше, с каким-то новым интересом, глазели на маму.
Да, это была наша мама и… немного другая женщина. Постарше. Похудевшая. И нет той буйной копны пепельных волос… Но когда она улыбается, уходят всякие сомнения!
Переодевшись в халат и умывшись с дальней дороги, мама пошарила в кармане своей телогрейки и достала пачку «Беломора». Спички в её дрожащих пальцах прыгали и ломались.
– Мама, дети, вы уж простите меня, волнуюсь очень. Ставьте чайник, а я покурю в сенцах. Будем чай пить и рассказывать о судьбе. Каждый о своей!
Зимние вечера длинные, и у нас в избытке имелось времени, чтобы слушать рассказы мамы о её долгом и беспросветном житье в колонии. Было и ей что послушать, ведь пять лет разлуки! С довеском!
Таких горьких, нескончаемых лет!
Как бы ни стремилась мама побывать у Ленчика на кладбище, совершить этого никак не удавалось из-за снега. Мы, правда, попытались. Подошли по санной колее к самому погосту. Кладбищенские ворота открыты для новых «поселенцев», но тот край, где могилка Лёни, заметён минувшими лютыми буранами почти до макушек крестов. Пробраться туда, по пояс увязая в сугробах, нечего и думать.
Мама прошептала коротенькую молитву, перекрестилась, и мы отступились до весны.
Соседи и знакомые возвращение Поли Рукавишниковой приняли доброжелательно, потому что знали и тогда, пять лет назад, что засудили её, оклеветанную, поспешно и не за понюх табаку. Сочувствовали и в то же время радовались, видя её постоянно улыбающейся всем встречным. Она просто горела выстраданной свободой и выглядела счастливой!
Известный в России сиделец и писатель Варлам Шаламов говорил о таком радостном возбуждении: «Это слишком русское счастье – радоваться, что невинному дали пять лет. Легко могли дать десять, а то и вышак».
Днями мама, держа наперевес справку об освобождении, словно допуск в новую жизнь, занималась, что называется, восстановлением статуса свободной гражданки. Но счастливого случая не выпадало. Не взяли даже дояркой в знакомый с прежних пор коровник.
На свидание с отцом она отправилась через день после приезда. Хотела встречи с ним строго один на один. Видимо, очень важным считала этот разговор после долгой разлуки, отягощённой ещё и коварной изменой. Мы как могли осторожно объяснили ей ситуацию с пропажей его «домработницы» и рассказали печальную историю, случившуюся с девочкой. Странное впечатление произвёл на маму наш рассказ. Спросила тихо:
– Сколько ребёнку годочков?
– Под Новый год исполнится пять лет.
Она вдруг замолчала в странной задумчивости и закурила папиросу. Словно впала в какое-то забытьё. В год ареста Леночке тоже было пять лет. Как о самой младшей в семье, именно о ней, наверное, было пролито немало материнских слёз! От тягостных этих воспоминаний не освободиться, пожалуй, вовек. Решительно тряхнув головой, мама оделась и молча вышла.
Мы помнили, что в письме, присланном из колонии, она довольно жёстко отчитала бывшего супруга за измену и пригрозила выгнать его из дома вместе с нагулянным цыганским выводком.
С внешне похожим намерением она и отправилась на встречу с отцом.
Но ведь как круто меняет иногда своё направление линия судьбы! Каким неведомым образом обыденные вещи быстро принимают новое значение, а иногда и с точностью до наоборот! Какой, скажите, логикой можно объяснить подобное, когда здравая для этой цели решительно не годится?
Мама долго не возвращалась, и мы даже начали волноваться, не идти ли к ней на выручку, как вдруг…
Они с отцом, не сказать счастливые, но явно довольные и согласные, предстали перед нами, смущённо улыбаясь и уводя в сторону глаза. Не вдаваясь в лишние подробности, объявили о своём решении жить, как прежде. Плача друг у друга на плече, согласились простить все прошлые прегрешения и соединить свои судьбы заново!
А понимали они, что единожды разбитое, а потом склеенное – заведомо недолговечно? В данный момент явно нет!
С отцом всё ясно, а какие грехи могли скопиться у мамы в неволе? Думается, однако, что дело именно во всепрощающей женской натуре. Радость освобождения, желание забыть тяготы и невзгоды, вернуться к той, почти забытой мирной семейной жизни, эти порывы вдруг обрели реальный вид на будущее. И мама, похоже, сдалась.
Понятно, гордую голову терзали сомнения, но трепетное женское сердце раскрылось навстречу искреннему раскаянию отца. С возможностью объединения семьи хотелось покорно примириться как с Божиим соизволением. Ведь неизвестно, станет ли лучше, если разругаться вдрызг?
После она говорила бабушке:
– Знаешь, мама, мне словно голос был: «Смирись, девка, с гордыней. Не о возмездии думай, а о семье и детях!» Ты не поверишь, прямо вот так, сверху! Я так оробела, что перечить и не смела…
– На всё Его святая воля! – отрешённо отвечала баба Настя.
Мама обнимала её за плечи и казалась мне немного виноватой.
* * *Под Новый, 1950 год пришло уведомление о выписке Деи из больницы. Мы с Леной обрадовались и отправились в райотдел к «нашему» следователю договариваться насчёт дежурного ГАЗика. Машину с водителем он разрешил, но вдогонку туманно намекнул:
– Вы как, опекунство над девочкой будете оформлять или родственников станете разыскивать?
В ответ нам было нетрудно закидать его своими вопросами:
– Это мы должны их разыскивать? Разве дело уже закрыто? А что известно о пропаже её матери? Она вообще жива?
Вот тут майор, похоже, пожалел, что затеял этот разговор не ко времени и, сняв телефонную трубку, театрально изобразил срочнейшую занятость.
Не допуская никаких возражений, мама отправилась в стационар вместе с нами. Дея, страдалица наша, перенесла жесточайшую крупозную пневмонию. Времени на восстановление здоровья девочки потребовалось много, а жизненных ресурсов у неё имелось – кот наплакал. Лечащий врач, Николай Николаевич, вместе с персоналом невольно удивлялись стойкости хрупкого организма. На момент поступления в реанимацию ей не давали и ничтожного шанса на возвращение к жизни.
Доставили-то её с температурой под сорок, патологией дыхания, обмётанную герпесом и без сознания!
Пока нянечка готовила Дею к выписке, врач пригласил нас в кабинет за документами. Закончив с бумагами и рекомендациями по дальнейшему уходу за девочкой, он вдруг взял подбородок в кулак и задумался.
– Вот что ещё, дорогие мои, следует вам сказать. За время лечения ребёнка я сделал некоторые любопытные наблюдения. Мне думается, что Медея от рождения наделена некими удивительными способностями. Не скажу волшебными, но чем-то очень похожими. Вот вам один пример. Когда её привезли, я был дома. Мне позвонил дежурный врач и сообщил, что случай трудный. Приехав в больницу и едва сбросив куртку, подошёл к поступившей девочке. Осмотрел, дал необходимые распоряжения и только тут обнаружил, что забыл накинуть белый халат, поторопился.
На другой день, когда Медея пришла в себя, я навестил её в реанимации. И что вы думаете? Она мне говорит: «А я вас знаю. Вы главный». – «Почему ты так решила?» – «Вчера надо мной все стояли в халатах, а вы были в костюме!»
Как вам? Но я же точно знаю, она была без сознания! Ещё велел реаниматологу следить за её языком, чтоб не запал!
Ещё случай, неделю назад. В три часа ночи кричит истошно: «Четвёртая, четвёртая! Мальчик, четвёртая!» И стучит в стену ладошкой.
Пока сёстры сообразили, что паникёрша лежит в пятой палате, а четвёртая за стеной, пока бросились туда, пока то да сё… У мальчишки уже предсмертные хрипы. Успели. Укол, кислород, откачали. Ну, как это вам?
А что совсем удивительно, читает судьбу по ладоням! Откуда такие познания, я просто удивляюсь! Советую родственникам тщательно присмотреться к девочке и помочь ей в образовательном плане. Показать учителям, составить, возможно, какую-то программу ускоренного обучения. Подумайте над этим.
Вдруг засмеялся:
– А то, я смотрю, кое-кто из персонала к ней чуть ли не в очередь с вопросами о личной жизни и судьбе! С открытыми ладонями!
Мы с Леной улыбались и пожимали плечами недоумённо, мол, что вы такое говорите? Вот это новость, прям удивительное дело!
Скрипнув, открылась дверь, и нянечка легонько подтолкнула внутрь тщедушное создание в голубом байковом платьишке.
Увидев нас, Дея сказала с поклоном:
– Здравствуйте все! – и сразу кинулась к Леночке.
Та долго держала её, прижав к груди, и не прятала слёз. Я сидел рядом на стуле, зажав в охапку ворох зимней одежонки, приготовленной к выписке, и пытался проглотить горький ком, душивший меня от созерцания этой худобы и измождённости. Одни огромные голубые глаза во всё лицо!
Дея метнулась ко мне, взяла в ладони мои щёки и поцеловала в лоб.
– Здравствуй, Деметр, спаситель мой!
Смело подошла к маме и сказала:
– Это наша старшая мама Поля. А я Медея.
И, выждав мгновение, обе враз слились в крепком объятии! Единым внутренним порывом, словно разлучённые по рождении кровные мать и дитя!
– Какая ты миниатюрная! Где ты взяла столько сил, детка, чтобы выкарабкаться из этого несчастья? – спрашивала мама, улыбаясь.
– Я была маленькой, но не была ребёнком! – отвечала Дея, вновь изумляя нас недетской полнотой смысла в своих ответах.
А Николай Николаевич только руки развёл в подтверждение, мол, а что я вам говорил?! Прощаясь, он поцеловал необычную свою пациентку в макушку и проводил нас почти до машины, где уже психовал от долгого ожидания хмурый водитель-милиционер.
Молча тронулись по зимней дороге в продуваемом боковой позёмкой «ГАЗике», теснясь друг к другу и согревая Дею своими телами.
А она вдруг тихо сказала:
– Доктор сейчас стоит и глядит в окно. Ему очень грустно. Я вижу.
От момента возвращения Деи из больницы неразбериха событий, которая всех нас удручала, стала приобретать что-то близкое к порядку. На другой же день приехал дознаватель с бланком допроса наперевес. С явным намерением снять с девочки показания по делу пропажи её матери.
Уж не наши ли каверзные вопросы подвигли следствие к действию?
Видя нежелание Деи вести разговор с незнакомым дядькой, мама категорически воспротивилась их протокольной беседе. Она за короткое время так прикипела к малышке, что Леночка (я заметил) стала с обидой недоумевать, видя их тёплые отношения. На мой взгляд, зря.
Малому и несчастному, конечно же, даруется наибольшее внимание. Пусть Дея и отлична от нас по крови, но родилась и выросла в тесном общении и согласии с нашей семьёй, а потому легко и естественно стала для всех нас родной внучкой, дочкой и сестрёнкой. Не стану скрывать, чем-то немного большим лично для меня, а чем… пока не умею выразить.
Мама положила ладонь на милицейские бумаги:
– Послушайте, гражданин начальник, – по казённому навыку обращалась она к следователю. – У вас, вообще-то, нет законного права допрашивать ребёнка младше семи лет без присутствия хотя бы одного из родителей. Или других, приравненных к этому статусу, лиц. Например, усыновителя, опекуна или, на худой конец, психолога. Никто из нас, на эту минуту, не является ни тем, ни другим ни, тем более, третьим. Думаю, вам нужно уехать и дать согласие на доверительную беседу в тесном кругу семьи. Мы найдём способ разговорить девочку. Какие откроются подробности, я обязуюсь следствию их озвучить.
Милиционер даже возражать не стал. Протянул набросанный на клочке бумаги номер телефона, молча вышел. Завёл свой трескучий мотоцикл и умчался прочь.
– Вот теперь ты понимаешь, Дея, что они не отступятся, пока не установят все детали произошедшего, – говорила мама, обнимая девочку. – Я понимаю, как тяжело тебе возвращаться в тот день, но надо найти в себе силы. Иначе, в интересах следствия, они могут забрать тебя от нас. Что? Хочешь по секрету? Ну хорошо. Давай уединимся.
Мама позже говорила, как трудно было вызвать Дею на откровенность. Пришлось сначала рассказать свою историю несложившейся любви, предательства и грехопадения. Вот только тогда…
Через душевные терзания, через нежелание ворошить эту горечь, через слёзы на груди у мамы Поли, с трудом вытягивая из памяти полузабытые детали и обрывки разговоров, Дея смогла всё-таки довольно связно открыть всю картину того страшного дня. Оставим их вдвоём и дадим успокоиться.
Я, в свою очередь, постараюсь изложить эту историю, доверенную мне простодушно. А то, что удалось разузнать из других источников, рассказчику только в помощь.
8На закате хмурого сентябрьского дня отец, проводив домой школьников и припозднившихся учителей, запер здание школы на замок и отправился восвояси. На подходе ко двору увидел, что Рузанна беседует с незнакомым мальчишкой – цыганёнком, а к изгороди присупонен гнедой жеребец.
Не успел хозяин и рта открыть, как пацан впрыгнул в седло и снял коня с места в карьер. На вопрошающий взгляд сожителя Рузанна отвечала спокойно:
– Вещички детские для Кало привёз. Подарок от бабушки Шаниты к зиме. Кофточка вот, шапка вязаная с варежками… Ничего особенного.
– Чего же он усвистел как ошпаренный? – Кивнул всаднику вдогонку.
– Так вечер же, темнеет, вот и умчался чаворо.
Лукавила Рузанна. Что там эта шапка с варежками! Какая ещё кофточка?
До самого сердца прожигало спрятанное на груди долгожданное письмо от мил-дружка Лексы Ланчая. Посыльный сорвался, видимо, от лишних вопросов, а значит, был посвящён в секретность происходящего.
Следующий день был воскресный.
С утра топили баньку на берегу Песчаного озера и мылись по очереди. Рузанна, что бывало с ней довольно редко, напекла блинов и выставила на стол бутылку самогона. Отец дивился такой заботе, был улыбчив и обходителен. За стол сели вдвоём.
Девочку после бани сморил полуденный сон.
За праздной болтовнёй и выпивкой хозяин и не заметил, как потерял связность речи, согласованность движений и очутился в кровати.
– Спи, годжо[4], – сказала Рузанна, – а мы с Кало пойдём прогуляемся.
В который раз, оставшись одна, женщина достала заветное письмо и, поцеловав выученные наизусть строки, прочитала последнее: «…буду ждать тебя в эту субботу к двум часам дня у пожарной вышки за Синим ручьём. Ты должна помнить это наше место. До встречи».
Были сборы недолги. Цыганка, побросав в рюкзак самое необходимое из одежды для себя и Медеи, какие-то безделушки из дешёвой бижутерии и прихватив до кучи семейные нищенские сбережения, разбудила дочь.