Царский империал

Дея нехотя одевалась и всё спрашивала, зачем надо куда-то идти, когда неудержимо хочется спать. Мать молча выволокла её за порог, и они пошагали не оглядываясь в сторону от села, к Синему бору. Добрались до заветной вышки даже раньше назначенного времени, но Лекса уже был на месте. Привязав лошадь к перекладине, сидел на бревне и раскуривал трубку. Увидев Рузанну с девочкой, он хлопнул руками по ляжкам и вскочил, рассыпая искры из чубука.

– Дура! Ты кого привела? Что за ребёнок? Откуда эта девчонка?

– Лекса, милый, побойся Бога! Это же наша с тобой дочь, Медея! Кровь твоя и плоть! Я же писала о ней! Ты что, забыл наши ночи? Посмотри на её глаза, нарочно так не придумаешь! Да она просто твоя копия! Не видишь?!

– Безумная ты баба! Сроду не было у меня никаких детей, и не смей мне приписывать, чего и в помине нет! Веди обратно тому, с кем ты нажила её за эти годы. – Он отвязывал коня, всем видом показывая, что этой затее со свиданием тут же незамедлительно придёт конец.

– Любимый, умоляю, – Рузанна упала перед своим господином на колени, руками уцепившись за полы его знаменитой красной жилетки. – Я не смогу без тебя жить, Лекса, ты же знаешь! Всё сделаю, как ты скажешь, только не оставляй меня здесь! Обратный путь мне закрыт, и я просто погибну.

Цыган, освободившись от цепких рук подруги, вспрыгнул в седло:

– Ладно. На пару часов слетаю к одному приятелю, должок заберу. Потом вернусь сюда. За это время отведи девчонку назад и возвращайся. И без фокусов мне! Иначе, – он вынул из-за голенища нагайку, и погрозил, – сама знаешь! Хочешь начать со мной новую жизнь, делай как я говорю. Мы скоро уедем из этих мест навсегда, к морю, и я совсем не хочу, чтобы за нами тянулись хвосты из таборных унижений, – скосил глаз на Медею.

– Лекса! – Рузанна почти повисла на стремени. Её глаза были полны отчаянного страдания и мольбы. – Скажи, ты вернёшься?

– Делай, что сказано! – Он отпихнул её ногой в грудь и пришпорил коня. Женщина истово крестила воздух вослед удаляющейся фигуре всадника и смахивала слёзы рукавом.

Немного успокоившись, обернулась к дочери:

– Вот и пришёл наш с тобой час, Кало! Идём со мной. – Она взяла девочку за руку и направилась от вышки в густые заросли, что под нависшими сосновыми кронами казались непроходимыми дебрями. – Ты всегда была препятствием моей любви к Лексе. Забеременев тобой, я лишилась его внимания, и счастье оставило меня. Что-либо доказывать ему бесполезно, он признаёт только покорность. Мы с тобой вроде мать и дочь, а любви между нами не было и в помине. Люди другой нации стали тебе родней, чем я. Ты не сумела стать цыганкой и поэтому перестала быть нужной цыганскому племени! Всё это время моя дочь Медея только мешала мне, и вот сейчас я хочу эту помеху устранить. Бог простит мне этот грех, потому что совершаю его во имя любви, которая дороже чьей-либо жизни. Хоть твоей, а хоть и моей!

Она торопливо и стараясь не встречаться с дочерью взглядами, придавила её к земле. Та опустилась на колени и покорно позволила завести свои ручонки назад, за ствол тонкой берёзки. Рузанна, стянув их там матерчатым поясом в два тугих узла, встала в полный рост и отряхнула юбки:

– Прощай, Кало! Мы с Лексой уезжаем далеко. Выживешь, не пытайся искать меня. Нас больше ничего не связывает. Я ухожу, прости…

Какое-то время спустя я осторожно спрашивал Дею:

– Скажи, что ты чувствовала, когда мать уходила, оставив тебя буквально на погибель? Плакала, звала её, проклинала…

– Как раз нет. О смерти мыслей не приходило ни на секунду. Я свою судьбу знаю далеко вперёд. Плохо, что не только свою, – долгим, исполненным глубинной печали взглядом окинула меня Дея. И продолжала. – А в тот момент я испытала облегчение. Вот наконец-то всё и кончилось. Ушла безрадостная нужда жить вместе. Хотя, не скрою, её было немного жаль.

Я ведь знала, куда она уходит. И что её ждёт.

Не скрою, мне не терпелось уразуметь, каким таким неведомым образом у Деи получается своевольно проникать в чужую жизнь и предвидеть будущее? И когда моё любопытство вырвалось-таки наружу, она ответила:

– Но это же просто. Вся информация о человеке написана на нём самом. Лицо, голос, радужка глаз, линии на ладонях, ногти, волосы, дата рождения и много ещё чего. Надо лишь уметь считывать эти сведения и сводить к итогу. Да, у меня получается, но как, неведомо. Я этого иногда даже пугаюсь.

– А мне ты можешь рассказать дальнейшую судьбу?

– Существует запрет, равносильный закону – своим не гадать! Но как раз у тебя по судьбе всё хорошо, поэтому скажу самую малость. Жизнь твоя и работа будет связана с морем. Для этого ты будешь учиться и добьёшься высокой должности. На этом всё, Деметр! И, пожалуйста, больше не спрашивай, хорошо?

– Да, мой ангел. Спасибо!

Когда Лекса привёз в дом почти забытую любовницу, этот трефовый интерес для Шаниты не стал неожиданностью. Она же сама порадела этому событию – ездила навестить родную душу, правнучку, письмо от Рузанны передала своей рукой. Всё это в надежде на воссоединение не сложившейся в те годы семьи. Но привёз-то он Рузанну одну, без девочки! Возник вопрос:

– А где же Медея?!

Рузанна отговаривалась тем, что отвела дочь в семью бывшего сожителя, как и приказал Лекса. Да она и сама видела в этом прямой резон. Дея очень привязалась к новой родне. В этой семье она родилась и выросла. Атмосфера дружелюбная, все о ней заботятся, потому дочка и пожелала остаться там. Причём с большим удовольствием. Если исключить эту ложь во спасение, в остальном была сказана чистая правда!

А спустя неделю открылось непостижимое!

Рано утром старая цыганка Шанита, отшагав десять километров из Окунёво до Камышино, пришла в милицию и с порога вывалила дежурному по отделу чистосердечное признание. Прошли к следователю в кабинет.

Истово винилась гражданину майору в том, что она, выжившая из ума старуха, Шанита Ланчай, насмерть отравила растительным ядом свою несостоявшуюся невестку Рузанну Джелакаеву. Сбором белены чёрной и вёха, то есть цикуты. В чём сознаётся властям открыто и не таясь.

Оперативники вместе с Шанитой выехали на место.

Действительно, в доме было обнаружено бездыханное тело молодой женщины с подозрительными кровоподтёками на лице и руках. Возникало сомнение, что такие пятна и ссадины могли проявиться от принятия травяного яда, о котором твердила подозреваемая. Во время осмотра места происшествия следователь приподнял на жертве блузу, и взору присутствующих открылись синебордовые полосы, сплошняком покрывающие спину и бока женщины. Предположительно, следы от кнута или нагайки. Все разом оглянулись на Шаниту.

Та, поняв свой провал, закрылась ладонями и молча опустилась на лавку.

Дознавателей, конечно же, насторожило отсутствие Лексы, сожителя покойной. Его было необходимо задержать для дачи показаний. Но отыскать не могли ни в кузнице, ни на конюшне, ни у собутыльников, на которых указали соседи. Что приходило на ум милиционерам?

Если фигурант ударился в бега, к этому его должна побудить веская причина! И она, эта причина, наличествует прямо здесь, в качестве неподвижного тела его подруги.

Отсюда становится понятным наивное намерение старой гадалки отвести подозрения от любимого внука и взять вину на себя, придумав историю с отравлением.

Такое поведение пожилых цыганок дело обычное. Давняя таборная традиция перетягивать на себя вину молодых цыган, застигнутых на преступных махинациях.

Нашёлся и предмет истязаний, завалившийся под лавку. Важный вещдок, нагайка. Осмотрев её боевое оснащение, свинцовый биток на конце, отметили в протоколе как «ударное холодное оружие». Однако от этих размышлений картина преступления ясней не становилась. Что явилось причиной конфликта, и как это привело к трагедии?

По рации вызвали машину «03». Запросили проведение судебной медэкспертизы. Лексу Ланчай объявили в розыск. Поверхностно допросили каждого из наших домочадцев. С отца взяли подписку о невыезде.

Не откладывая разбирательство в долгий ящик, следователь сумел-таки разговорить старуху. Хитростью вывел её на откровенность, и вся история, словно фотоснимок в проявителе, стала приобретать видимые очертания.

Накануне своего окончательного отъезда к морю молодые закатили отвальное застолье. Шанита плакала, понимая, что её бросают одну, а правнучку оставляют на воспитание чужим людям. Как ей теперь быть? Ехать к Самсонихе на поклон? Но Рукавишниковы совершенно свободно могут не отдать девочку. Оформят опекунство и всё. Тогда уж подавно не добиться!

Пеняла новобрачным, отказывалась от вина и корила их за бессердечие. Но брюзжание старухи только лишь раздражало взрывной характер «невесты». Не в силах больше выносить справедливой укоризны, захмелевшая и напрочь утратившая осторожность Рузанна истерически выкрикнула в пьяном и бесшабашном кураже:

– Не надо тебе, старая, никуда ездить! Нету Кало в Камышине. Я её в лесу оставила. Привязала к дереву и ушла. Её, небось, и в живых уже нет! Ради любимого я от всего на свете отрекусь, не то что от дочери! – Тянулась с пьяным поцелуем к суженому.

Надо было видеть враз обезумевшего Лексу! Голубые глаза его округлились почти до выпадения из орбит, и белки налились багровым. Словно в неостановимой зевоте, открывался и закрывался скривившийся рот, но оттуда не выходило ни слова! Побелев лицом, он моментально протрезвел!

И тут же литой молодой кулак влетел несчастной прямо в переносье и сшиб её с ног. С разворота и без разбора он бил сапогами в податливые бока, в голову… Выдернув нагайку из-за голенища и осатанев, стал с плеча охаживать тело, извивающееся на затоптанном полу.

Старая Шанита вскинулась прямо на воздетую руку с кнутом. Остановила с мольбой. Плётка упала к ногам. Лексу била нервическая дрожь, ладони тряслись, грудь вздымалась учащённо.

Старуха, уцепив его за жилетку, вывела за порог. Он мерял шагами двор туда-обратно, пытался закурить, рассыпал табак и шарил по карманам спички. Понемногу отходил.

Шанита направилась в дом, и минуту спустя оттуда раздался душераздирающий вой. Лекса ринулся внутрь… Старуха сидела у бездыханного тела Рузанны, держала на коленях её мёртвую голову и, подняв мокрое лицо в потолок, истошно выла.

За последнее время все наши страсти улеглись в пухлую, с завязками, милицейскую папку под названием «Дело № 9/34». Да и сама папка, должно быть, уже покрылась пылью в тесном хранилище с табличкой «Архив». Но надолго, если не навсегда, останутся в памяти события этих прошедших лет. Как-то так случилось, что количество людей, ещё недавно тесно взаимодействующих с нами, стало заметно убывать.

Следователи по акту передали родителям тело их погибшей дочери Рузанны Джелакаевой, а те, уже у себя в таборе, совершили погребение по своим цыганским обычаям. Туда же, под Магнитогорск, в новое цыганское стойбище, отправилась на поклон к баро Алмазу Ворончаки и старая гадалка Шанита, бросив, по сути, ветхий домишко, где случилось страшное.

Лексу Ланчая, по решению суда, заковали в наручники и отправили в колонию на семь лет. Бабка его, рыдая, рвала на голове седые космы, хлестала себя по щекам и проклинала всех на свете. Понимала, что обратно любимого внука ей уже не дождаться.

Я, грешным делом, долго думал, что могло подвигнуть Лексу на такое звериное, буквально, озлобление? На запредельный градус ненависти? Что спровоцировало циничного ветрогона возбудиться до полной потери самоконтроля?

Человек родился с серебряной ложкой во рту, окружённый заботой и любовью родных. С малых лет не имел ни в чём отказа и укорота. У цыганского мужчины, в сравнении с женщинами, регистр привилегий более широк, чем избалованный юноша безраздельно и пользовался. Из своей привлекательной внешности извлёк столько же безнравственной выгоды, сколько страданий причинил многим неповинным душам.

А спустя годы не то чтобы спохватился, а решил попробовать обычной семейной жизни. Сблизился с бывшей любовницей. Мысль о дочери, внушаемая со стороны женщин, похоже, глубоко засела в очерствевшем сердце и стала неотступным раздражителем.

Уж самому-то себе он просто обязан был признаться в том, что тайные встречи с Рузанной вполне могли завершиться её беременностью. А публичное непринятие им факта отцовства – всего лишь дань природной фанаберии и врождённой привычке ни за что не отвечать.

К мысли о дочери, проникшей в его разум, стал неожиданно для себя привыкать. И, что абсурдно, даже задумываться над разрешением этой странной ситуации, задаваясь вопросом: «По какому такому недоразумению эта семья в три человека (он, Рузанна и Медея) оказалась искусственно разделённой?»

Я не исключил бы и тайного чувства любви к малышке, возникшего спонтанно и неосознанно, в чём Лекса никогда бы и никому не признался из непомерной природной гордыни и необузданного цыганского свободолюбия. Но, как бы он ни пытался увернуться от поселившегося под сердцем чувства кровного родства с девочкой, избавиться от него не получалось, отчего и взбунтовалось ретивое на известие о жестокой расправе женщины над безвинным дитём. И вот тут уже не было сил остановить бешеную ярость, обрушившуюся на несчастную губительным смерчем!

Соглашусь, что вряд ли я точно воспроизвёл ход раздумий забубённого цыгана. Недаром люди говорят с укоризной: «Чужу беду руками разведу». И осложняет дело то, что «чужая душа – потёмки».

Ну а если я не прав, у Лексы есть семь долгих лет на то, чтобы привести свои размышления о жизни в относительный порядок.

Мы тоже, в свой черёд, хлебнули горя от этих перипетий.

Безвозвратно потеряли нашу драгоценную бабу Настю. Просто удивительно, какая толпа земляков шла за гробом старушки, сколько было сказано ей при прощании тёплых слов!

– Какой ещё инфаркт? – судачили на поминках соседки меж собой. – Жизнь такая, окаянная! А война? А голод? Сколько лет она, бедная, тащила на себе всю эту ораву ребятишек!

После ареста мамы и кончины Лёнчика это был третий сокрушительный удар по семейству. Похоронили бабушку рядом с внуком. Погост наш почти безграничен. С самого основания заложен на дальнюю перспективу. Баба Настя, бывало, оглядывая ещё незанятую пустошь, говорила:

– Эвон, сколько места! Поверх земли меня уж никак не оставят!

Леночка, окончив восьмилетку, поступила в медицинское училище в Челябинске и уехала к месту учёбы. Ей определили место в общежитии. Без спазма в горле не могу вспоминать момент расставания сестры с Деей!

Они, сцепившись в объятьях и обливаясь слезами, будто с кровью отрывали друг от друга сросшиеся за эти годы души!

В итоге из восьми активных действующих лиц осталась ровно половина: отец, мама Полина, Дея и я. Тарзан не в счёт. Впрочем, себя я тоже с полным правом могу считать «уходящей натурой», постепенно выпадающей из повседневной жизни семьи. Всё потому, что осенью меня призовут в армию. Как говорила баба Настя – «на действительную!»

Когда прохладными черёмуховыми днями мая закончился учебный год, отец и мама только вздохнули облегчённо. Один, потому что мог вплотную заняться ремонтом здания школы, другая ободрялась тем, что мыть два этажа за сотней с лишним ребятишек придётся реже. Отец в своё время говорил с директором на повышенных тонах, и тот со скрипом, но согласился принять маму школьной уборщицей. Однако перестраховался на том же кругу и добавил в приказе: «…с испытательным сроком».

Сроки, впрочем, давно все вышли, и техничка тётя Поля со шваброй наперевес уже третий год слывёт грозой местного школьного хулиганья.

Дее на тот момент шёл десятый год. В школе её, не стану утверждать, что любили, но и не чурались. Точнее сказать, от близкого дружеского контакта уклонялись. А как иначе? Она с любой стороны не такая, как все!

Педагогический совет проверил знания Медеи и позволил ей осваивать учебную программу пятого класса. Она на три года опередила своих сверстников, чем, собственно, и отдалила себя от них.

Пятиклассники, в свою очередь, подтрунивали над «мелюзгой», но с опаской. Зубоскалили промеж себя: «Скажите, пожалуйста, какая умная нашлась!»

И здесь ни с кем дружбы у девочки не получалось. Но с программой она справилась «на отлично» и вполне заслуженно перешла в шестой класс.

Вдобавок ко всему, её загадочная персона стала мишенью для преувеличенных слухов о том, что держаться от Медеи Джелакаевой надо подальше. Она хоть и маленькая, а цыганской ворожбой и колдовством владеет вполне уверенно. Обидишь её чем-нибудь, потом горько пожалеешь!

И порукой тому случай с одноклассником, разгильдяем и оторвой, Зубовым Колькой. Мамаша его, Зубова Мария, притащила сына за шиворот к нам во двор и чуть ли не в слезах выкрикивала Дею. Из путаного рассказа гостьи стало понятно следующее.

В один из дней, к концу занятий, Колька расшалился не в меру и какой-то скабрезностью необдуманно задел цыганское самолюбие. Сказал что-то презрительное насчёт длинной, до полу, юбки. Ответ был получен им незамедлительно, на который хулиган просто взвился от гнева и с размаху влепил Дее пощёчину!

Присутствующие открыли рты, в классе повисла гулкая тишина.

Девочка устояла на ногах, уцепившись за парту. Тряхнула головой и вперила в обидчика пристальный взгляд своих голубых очей. Колька как-то разом обмяк, стал пятиться от этого сверлящего и неотступного взора, запнулся и упал на задницу! Одноклассники зашлись издевательским смехом.

– Но этим дело ведь не кончилось! – шумела Зубова Мария. – Рука-то онемела и обвисла! Что ты с ним сделала, скажи? Он теперь не только уроки выполнять, но и ложку взять не может! Инвалидом хочешь его оставить, колдунья?! Думаешь, управы на тебя не найдётся?

Мария трясла сына за пиджак, где безвольно моталась недвижная рука. Колька стоял, опустив голову, и смахивал слёзы левым рукавом.

Дея подошла поближе и улыбнулась им обоим:

– Коля, посмотри на меня, – проговорила тихо.

Тот, кривясь, поднял голову, их взгляды встретились.

– Давай с тобой мириться! – она протянула ему раскрытую ладонь.

И тут… Ко всеобщему изумлению, Колька протянул ей в ответ только что безжизненно болтавшуюся правую руку! Именно ту, которой нанёс девочке невыразимую обиду! Вот что это, скажите вы мне?!

Настоящая правда, однако, заключается в том, что Рузанна с самого младенчества посвящала дочь в тайну цыганских обрядов. И, как впоследствии выяснилось, цепкий детский разум многое из внушаемого накрепко затвердил.

А кто, скажите, доподлинно знает результат мистической встречи внучки с прабабушкой Шанитой? А кому известна магическая сила золотого оберега, что спрятан у девочки на груди? Вот и дело-то!

Чувствуя на себе настороженные взгляды, Дея не очень любила ходить на занятия. Да, ощущала себя «не в своей тарелке», но держалась со всеми просто и независимо. Выполняла все задания добросовестно, и от учителей к ней претензий не было.

Свободное время больше проводила в нашей районной библиотеке. Обложившись в читальном зале книгами по медицине и лечению лекарственными травами, часами вела записи в толстенную тетрадь, не замечая, с каким интересом наблюдают за ней работники библиотеки. В той заветной амбарной книге бережно хранились и рецепты травяных сборов, записанные ещё неверным почерком бабы Насти. Сама Дея в то время и писать-то не умела, а бабушка говорила ей: «Вырастешь, спасибо скажешь!»

Мне доподлинно неизвестно, влияют ли незаурядные умственные способности на черты лица и формы тела человека, этими способностями обладающего? Может ли кипучий интеллект влиять на физическое и физиологическое взросление и ускорить его? Наверняка же нет.

Но Дея! Это же просто очевидное подтверждение моих догадок. Или цыганские девочки взрослеют и внешне оформляются намного раньше славянских сверстниц? Недаром же так рано выходят замуж! Она, смотрите, и ростом, и фигурой уже вровень со своими восьмиклассниками. А главное! Имеет надо мной безраздельную власть! Как-то незаметно прибрала к рукам мою неокрепшую суверенность. Правда, из корыстных побуждений она этим влиянием не пользуется, а в остальных случаях я безропотно покоряюсь.

Не могу унять сердечного восторга, глядя на эту набирающую юной девичей стати красавицу, переживающую на данный момент короткий и удивительный период взросления – между девочкой и девушкой. Вижу её каждый день и обнаруживаю всё новые оттенки, как в суждениях, так и во внешнем облике.

Примечания