Шоу бизнес

– Перекур, – объявил Андрей, когда Витёк начал хрипеть, как паровоз.

Сели на прожектора – по крайней мере, они для чего-то пригодились. Закурили. Луна светила. Снег искрился. Тишина, только храп Петровича вдалеке. Идиллия. Рождественская открытка, только вместо саней – прожектора, а вместо Санты – три замёрзших идиота.

– А мы, вообще-то, преступники сейчас, – философски заметил Коля, выпуская дым в морозный воздух. – Статья сто сорок четыре. Кража государственного имущества. До пяти лет.

– Не преступники, а перераспределители социалистической собственности, – поправил Андрей. – Эти прожектора тут с прошлой зимы лежат. Видишь – снегом занесены, ржавчиной пошли. Сгниют – никто не заметит. А мы им вторую жизнь даём. Спасаем народное добро от гибели.

– Как Робин Гуды! – оживился Витёк, который наконец отдышался.

– Робин Гуд у богатых брал и бедным отдавал. А мы – у государства берём и себе оставляем. Но государство – не человек, ему не больно. Государство – это абстракция. А мы – конкретные люди с конкретными потребностями. Диалектика.

– Философия, – уважительно кивнул Коля. – Ты бы на философский факультет поступал, Андрюха.

– На философском денег не платят. А тут – реальное дело.

Продолжили. Девятый прожектор оказался последним – больше в «буханку» не влезало, даже если утрамбовать. Витёк предложил примотать десятый к крыше верёвкой, но Андрей сказал, что это уже наглость, и вообще, жадность фраера губит.

– Кабель! – вспомнил вдруг Коля, когда уже собирались уходить. – Без кабеля прожектора – просто железо. Красивое, тяжёлое, бесполезное железо.

Кабель лежал на втором этаже недостроя. Поднялись по шаткой лестнице, которая скрипела так, будто вот-вот развалится. Витёк опять застрял – теперь уже шарфом зацепился за торчащий гвоздь.

– Ты как специально, – прошипел Андрей, выпутывая его. – Ты магнит для неприятностей.

– Я невезучий. С детства. Мама говорила – родился в рубашке, но рубашка была с дыркой.

Кабель оказался толстый, медный, тяжеленный. Метров семьдесят – бухта размером с колесо от грузовика. Медь в СССР – ценность. На чёрном рынке за такую бухту можно было выручить месячную зарплату инженера.

– Не унесём, – сказал Коля, оценив габариты. – Это не прожектор. Это колесо судьбы.

– Покатим, – решил Андрей. – Круглое – значит, катится. Физика.

Покатили. Бухта подпрыгивала на досках, грохотала, как барабан на параде. На лестнице чуть не сбила Витька – он едва успел отпрыгнуть.

– Она меня преследует! – крикнул тот, уворачиваясь. – Эта бухта – она живая! Она меня ненавидит!

Выкатили во двор. И тут Петрович проснулся.

Вернее, не проснулся – вывалился из будки, потому что задел локтём дверь во сне. Стоял, шатаясь, таращился в темноту. Глаза мутные, волосы дыбом, ватник расстёгнут.

– Кто здесь?! – заорал он голосом, в котором храбрости было примерно столько же, сколько трезвости. То есть примерно ноль. – Кто здесь, я спрашиваю?!

Все замерли. Даже дышать перестали. Три тёмные фигуры на фоне белого снега – как мишени в тире. Только стрелять нечем.

Петрович сделал шаг. Второй. Пригляделся, щурясь. Потёр глаза.

– Тьфу, показалось, – сказал он сам себе, махнул рукой и пошёл обратно в будку. – Совсем уже допился. Черти мерещатся.

Дверь захлопнулась. Через минуту раздался храп – ещё громче прежнего.

У забора выдохнули. Коля сполз на снег – ноги не держали.

– Он нас не видел? – прошептал Витёк дрожащим голосом. – Вообще не видел?

– Он вообще ничего не видит, – объяснил Андрей. – У него в глазах «Столичная», а не зрачки. Классическая алкогольная слепота. Защитный механизм организма.

Покатили бухту к дыре в заборе. Бухта в дыру не пролезала – миллиметров на десять шире.

– Гениально, – сказал Андрей. – Просто гениально. Инженерный расчёт.

– Может, забор разберём? – предложил Коля. – Две доски снять – и пролезет.

– А потом соберём обратно? С табличкой «Извините за временные неудобства»? Нет уж, давай к воротам.

Покатили к воротам. Ворота были закрыты на цепь с замком, но замок висел так, для виду – дужка не защёлкнута. Советская безопасность: выглядит серьёзно, открывается пальцем.

Открыли. Выкатили бухту. Закрыли обратно. Аккуратисты – после себя надо убирать.

«Буханка» стояла за углом – хлебный фургон, одолженный у знакомого экспедитора за бутылку коньяка. На боку надпись: «Хлеб – всему голова». Буквы облупились, но читались.

– Поэтично, – сказал Витёк, разглядывая надпись. – Везём свет в хлебовозке. Символизм.

– Грузи давай, поэт. Символизм потом.

Загрузились. Андрей сел за руль. Повернул ключ зажигания.

Мотор не завёлся. Стартер крутанулся и замолк.

Повернул ещё раз. Тишина. Даже не чихнул.

– Не может быть, – сказал Андрей, глядя на приборную панель так, будто она его предала.

– Может, – сказал Коля философски. – Это же советская машина. Она по настроению работает. Сегодня у неё настроение – не работать.

Крутили стартер минут пять. Потом вылезли и толкали – втроём, по очереди, матерясь шёпотом. Потом крутили снова. «Буханка» издевалась – чихала, кашляла, хрипела, но не заводилась. Будто тоже была советской и соблюдала трудовую дисциплину: до шести утра не работаю, не положено.

– Надо было лошадь брать, – мрачно сказал Витёк, отогревая руки дыханием.

– Где ты в Свердловске лошадь видел?

– В цирке.

– Пошёл ты в цирк со своими советами.

На десятой минуте, когда уже решили бросить машину и уходить пешком, мотор вдруг схватился. Заревел так, что в будке сторожа зажёгся свет – Петрович явно проснулся по-настоящему.

– Валим! – крикнул Андрей и вдавил газ.

«Буханка» рванула с места, как застоявшийся конь. В кузове загрохотали прожектора. Бухта с кабелем покатилась назад и ударила в заднюю дверь с таким грохотом, что дверь чуть не вылетела.

– Стой! – заорал Петрович, выбегая из будки в одних трусах и валенках. – Стой, кому говорю! Милиция!

Он бежал за машиной метров двадцать. Потом остановился, согнулся, закашлялся – физическая форма не та.

– Я вас запомнил! – крикнул вслед, грозя кулаком. – Всех запомнил! «Хлеб – всему голова»! Запомнил номер! Всё запомнил!

«Буханка» скрылась за поворотом. Петрович постоял, покачался, плюнул в снег и побрёл обратно в будку – допивать «Столичную» и забывать то, что запомнил.

К утру добрались до «Катрана». Разгрузились, чуть не надорвавшись. Накрыли прожектора фанерными берёзками от школьного спектакля – декорации «Родная природа», списанные из актового зала.

– Искусство прикрывает преступление, – философски заметил Коля, поправляя берёзку.

– Так всегда было, – согласился Андрей. – Со времён Возрождения. Медичи тоже с чего-то начинали.

Через неделю клуб засиял.

Прожектора работали как звери – советская техника, сделанная на совесть, для вечности. Лучи резали темноту, краски переливались, публика визжала от восторга. Такого света в Свердловске ещё не видели – разве что на первомайских демонстрациях, но там свет был для партии, а тут – для народа.

Сергей стоял у пульта, переключал прожектора в такт музыке. Толпа танцевала – сотни людей, молодых, весёлых, на несколько часов забывших про серую реальность. Олег в углу считал выручку – рубли, трёшки, пятёрки. Хорошая выручка. Очень хорошая.

– Красота! – сказал он, закончив подсчёт. – Удачно ты присел, самый жир – на Ленина напротив Искры!

– Лучше, – согласился Сергей. – В Москве бы за такое уже посадили. А у нас – работает.

– Повезло, что Петрович номер не запомнил.

– Не повезло. Расчёт. Я ему утром бутылку «Столичной» передал. Через третьи руки, чтобы не светиться. Для закрепления забывчивости. Алкоголь – лучший ластик для памяти.

Олег посмотрел на него с уважением – тем уважением, которое возникает, когда видишь в человеке потенциал.

– Растёшь, Серый.

– Стараюсь.

Прожектора горели. Музыка играла. Люди танцевали. А где-то на окраине города сторож Петрович допивал вторую «Столичную» и искренне не помнил, что было этой ночью. Помнил только, что черти мерещились. Но черти – это не страшно. Черти – это от водки. А водка – это хорошо.

И всем было хорошо. Как в хорошей советской комедии – все довольны, никто не пострадал, и добро победило. Пусть и странным способом.

Впрочем, в СССР добро всегда побеждало странными способами. Официальными путями – только зло.