Отождествление О

– Парадоксально, – репортёр смущённо потупился и потеребил цепочку на шее: – Но я даже открыть её не смог.

– Что открыть? – не понял Эо.

– Книгу. Благовестие.

Фрагмент из «Чаши Быка»

Вы придёте к тому, что не сможете ЭТО передать. Это знание, которое вы усвоили и которое изменило ваше зрение, – вот его вы не сможете передать. Вас будет переполнять изнутри, вы хотите говорить об этом им, а они не будут вас понимать, как человека, говорящего на другом языке. Непонимание будет усиливаться, и одиночество будет усиливаться, и вы, как и прежде, будете в себе, для себя, собой. Это неизбежно.

Смешны нынешние учителя, имеющие много учеников. В расцвет Дхармы[37] Падмасамбхава[38] нашёл в целом Тибете единственного человека для передачи Учения. И это в период расцвета. Что говорить о нынешнем сознании, имеющем опору на низших центрах?!

– Кто видит сны? Как мысли превращаются в пейзажи? Что это за переход от внешнего к внутреннему и обратно через эту стену, называемую телом? – Эо ходил по комнате, заложив руки за спину.

– Какими вопросами вы забиваете себе голову?! Ненужными вопросами. Если их разрешить, у поэтов не останется тем для творчества. – Сидевший в кресле журналист отхлебнул чай из кружки и продолжил: – Я уже давно смирился с тем, что многие вещи недоступны для понимания. Без такого смирения жизнь страдательна…

– Да, вы, наверно, правы, – Эо был серьёзен, – но это фантасмагория… сон и явь, порой между ними нет разницы, не замечали?

– Замечал. Иногда некоторые сны явственней и красочней, чем… А бывают повторяющиеся… Моя мама часто видит в последнее время… она ищет во сне одежду, куда-то собирается, а одежды нет, нечего надеть…

– Это просто. Ваша старенькая мама готова к перерождению, а новое тело ещё не найдено. Она не сможет умереть, пока не будет готово вместилище для её души. Новое тело – одежда…

Репортёр, приподняв брови, молча слушал. Эо продолжал:

– Да… Вот, кстати, сам хотел рассказать вам сон, он был недавно… Так, вроде пустяк. Но к чему, для чего… я не понимаю, не могу расшифровать. Мне приснился мой сын. Мы обнимались во сне, как будто долго не виделись. Потом я отстранился и заплакал. Была какая-то неимоверная горечь. «Что, что с тобой, отец?» – он говорит. А я отвечаю: «Возможно, в следующей жизни мы с тобой больше не увидимся». Вот и всё. Пустяк, сон, кино. А на сердце – вселенская печаль…

– Непонятный сон, – репортёр поставил пустую кружку на стол. – И объяснение может быть самым простым. В сонниках порой встречаются такие несвязные глупости, как на картинах Дали.

– Вот есть у меня подозрение, друг мой, – Эо остановился перед журналистом, – что я какой-то одноразовый проект. Или колесо, в котором я кружусь, воплощаясь, имеет другой диаметр, чем у моих родственников и знакомых, и каждые новые рождения происходят с другим временным интервалом, чем у них… Открою вам по секрету: я знаю, кем были они в прошлом – и Принцесса, и Снежанец, моя мать, дети, брат, кое-кто из близких… Бог зачем-то дал мне это знание. А вот сам… Моё прошлое закрыто тяжёлой плотной дверью. Такие, друг мой, дела… Но не будем о грустном! Ещё чаю?

Фрагмент из «Чаши Быка»

Учитывая условия Железного Века, превратившего улыбку мира в его гримасу, при столь сильном влиянии на иллюзию лжи и смерти, сколько веры нужно живым существам, чтобы достойно нести в ладонях, не расплескав, то, что называют «жизнь»? Ш. А.[39] говорил: «Несомненно, когда Супраментал[40] коснётся Земли с силой, достаточной, чтобы внедриться в земное сознание, тогда у Асурической Майи[41] не будет никакого шанса на успех или выживание». Так Помогающие смотрят в этот мир, как в колодец, протягивая руки свои, крылья свои, а ты, глупец, порой говоришь им: «Оставьте меня в покое. Мне здесь комфортно. Я здесь живу».

– Проясните, пожалуйста, один вопрос.

– Да. Слушаю.

– Известно, что в основе многих произведений классиков лежит анекдот. «Шинель» или «Мёртвые души», например… Что лежит в основе вашей книги?

– О, куда вас занесло… В основе «Чаши Быка» анекдот не лежит. Это просто поток знания об устройстве меня и вселенной и наших взаимоотношений на основе единства. «Другие» тоже входят в меня, и, если я смеюсь над ними, я смеюсь только над собой. И если вокруг присутствует ложь, то я борюсь только с визуализацией собственного несовершенства. Это не анекдот. Это любовь.

– Ладно, оставим. Ваши объяснения не будут понятны рядовому подписчику нашего альманаха. «Идиоты имеют право» не читают идиоты. Иначе это был бы популярный медицинский журнал для пациентов психиатрических клиник… Хорошо, если ваша книга не имеет конца, как вы говорите… Вы говорили? – репортёр чуть привстал.

– Говорил, – Эо как будто думал о чём-то другом.

– Если она не имеет конца, как же вы планируете заверши… э… выйти из процесса? – журналист подумал, что наконец поймал Эо на противоречии.

– Я буду продолжать до тех пор, пока поток прозы над моей головой не изменит своё направление. Тогда я отстранюсь. Скажу: «Это – не моё». И займусь чем-то другим…

– Этим самым закончив… – продолжил репортёр за Эо.

– Нет.

– Да, – утвердительно кивнул репортёр, – и поставите точку.

– Проще. Многоточие.

– А… это игра словами и… точками, – поморщился журналист и, уже совсем недовольный, бросил: – А почему в вашей книге у меня нет имени? «Репортёр», «журналист»… Меня не видно! Я вам нужен только как оппонент, чтобы оттенять ваши монологи! Может, меня и вовсе нет?.. – он вдруг испуганно замолчал и вжался в кресло.

– Я не смог придумать вам имя. Честно. Я не хотел вас обидеть, просто я не так часто пишу прозу.

– А себе-то придумали! – сказал репортёр, всё ещё обиженно глядя на стоявшего перед ним человека.

– У меня не было выбора, – сказал улыбаясь Эо, – все, здесь родившиеся, получают имена. Моя мама назвала меня В…, не спрашивая. И всю свою жизнь я знал, что это имя не моё. Я его не любил, как и не любил откликаться на него. Одна ясновидящая случайно подтвердила, что меня должны были назвать по-другому. И я взял себе имя Эо.

– Почему Эо? Откуда оно взялось, какое-то оно… что означает?

– Сейчас скажу… – Эо уселся в кресло напротив репортёра. – Может, ещё чаю?

– Спасибо, пока не надо, иначе я превращусь в аквариум.

– Дело было так. Однажды… Вы замечали, что все сказки начинаются с «однажды»? Это, наверно, потому, что второго такого раза уже не будет… Никогда.

– Буддийские сутры тоже все начинаются с «однажды»…

– А вы откуда знаете?

– Если я ваш зеркальный оппонент, почему бы мне случайно не знать это?

– Ого, персонаж начинает вести себя непредсказуемо. Это, позвольте, как телега впереди лошади… Ладно, оставим. Итак, однажды, в то время, когда я посещал магические школы так называемых «целителей», было несколько сеансов практики «автоматического письма». Вся группа была введена в некое подобие транса. Пишущие ручки присутствующих скользили по бумажным листкам, в то время как сами участники процесса изумлёнными глазами наблюдали за их движением. Вопрос звучал так: «Как моё имя?» Естественно, не земное. Ответ пришёл всем. Кроме меня. Со мной ничего не произошло. В моём теле ничто не дрогнуло. И я зачем-то улыбался, хотя в то время был расстроен, ведь чудеса любят все неофиты. Так называемый «учитель» был изумлён не меньше, и я отметил, что ему это не понравилось. Он не ведал, почему меня не удалось подключить к астральному потоку. Этим я, по своей глупости, привлёк его внимание. Они даже пытались кодировать меня без моего согласия. Да… Только гораздо позже я выяснил, что эти «учителя» не выходили выше астрального плана и, естественно, были под его контролем. Так что своё нездешнее имя я тогда не узнал. Зато позже, в медитации я услышал его. Оно звучало странно: ******ЭО*. Вот эту середину я и выбрал для своего персонажа, а потом оставил себе. На память. Но сейчас, когда прошло столько лет, когда знание растворило много глупостей, я думаю, что все эти «откровения» были обыкновенной гордыней, пустота придавала слишком большое значение пустоте… Можно было оставить просто одно «О» вместо «Эо» или остаться безымянным, ничего бы не изменилось, в пустоте негде повесить табличку, ярлык… это я так, для себя сказал, – Эо поднял глаза на сидевшего напротив него человека, потом встал с кресла: – Это можно не записывать… малопонятное вообще не интересно для читателя. Может быть, сейчас вставить фрагмент о творчестве?..

– У… это ещё более непонятней, чем всё, что вы сейчас говорили, – журналист взял в руку пустую кружку. – У вас отличный зелёный чай. Можно ещё?

Фрагмент о творчестве

…Случайно записанный момент сознания, который больше не повторится, – он ушёл, освобождая место для чего-то другого, автоматически вычёркивая предыдущее. И, как всегда, неизвестно – для чего, для кого и зачем. Думаю, это может быть интересно только тем, кто пытается совместить некий творческий дар, импульс с духовным продвижением, тапасом. Поэтому это для узкого круга пользователей. Если честно, нас не изменят ни книги, ни стихи, ни живопись. Но Милость присутствует ежемгновенно. Как говорил мой удивительный друг, медведь Сандерс[42], «я думаю, что я думаю вот что»…

Человеческие инструменты несовершенны. Я говорю о разуме и теле. Совершенному инструменту не хватило бы Радости движения вперёд. Это о творчестве. Не буду касаться тех, кто обусловлен какою-либо школой или личностью. Когда, после долгих экспериментов вслепую, интуитивно вы находите некий стиль, внешнюю форму для оформления «своих» мыслей, «своего» содержания, вы, наверное (так делает основная масса нашедших «свой» стиль), начинаете разрабатывать этот стиль, форму. Для чего? Для того, чтобы вас не путали с другими. Это «ваш» стиль, он должен быть легко узнаваем, ваша манера письма, школа изложения. Думается, это остановка. Это цепляние за уже прошедшее, вчерашнее, за найденное, которое вы пытаетесь фиксировать, за вчерашнего себя. Узнавание имени. Можете считать, что вы уже умерли. Молчание пустоты приветствует вас и смеётся над вами. И тут для любого, работающего в материи, встанет интересный вопрос, задайте его себе: с кем ты? С прошлым, которое есть только памятник, с настоящим, которое ежесекундно исчерпывает себя, или с нарождающимся будущим, прячущим себя? Творящий, там, где всё меняется, что ты ищешь? Инструменту нужно неузнавание, вечное движение в мире, который меняется, вечно оставаясь тем же. Интересно удивление. В шуме людской суеты можно просто внезапно остановиться, чтобы увидеть камень. Всё это очень далеко от мистики, политики, религиозности и войны, поскольку не только живые, но и мёртвые порабощают нас, влияя на наши умы идеями, идеалами и идолами.

Кстати, я сильно сомневаюсь, что то, что я сейчас говорю, принадлежит «собственно» мне, что это не есть компиляция мыслей и идей, которые были всегда и будут всегда. Собственно «своего» нет ничего и ни у кого: ни тела, ни мысли – Единое Сознание реализует Свои Игры через многочисленные временные инструменты, и выбор людских путей и предпочтений зависит лишь от градаций интеллекта. И здесь нужно только увидеть себя самих, ведь мы и есть само страдание, отделённое от Целого. Искажённое сознание видит только собственную карму, а это и есть ваша повседневная жизнь. Когда вы прожили половину отмеренного вам срока существования, после незнающего знания, после того, как вы освободили Будду, Кришну и Христа ото всех сутан[43], когда вы понимаете, что Божественное не может быть ничьей монополией, приходит время вычёркивания себя из внешних контуров, и тогда остаётся только детское удивление от этого иллюзорного, несуществующего мира – смотрите, он проявлен, он прекрасен, он удивителен! Как в мире, так и в творчестве. Вы – инструмент, сознание которого меняется от секунды к секунде. Как в этом Потоке закрепить пройденное в угоду узнавания вашего вчерашнего имени? Можно каждый день подходить к чистому листу бумаги или к холсту с новыми глазами, ломая и забывая вчерашний опыт. Как в детской песочнице: ты не знаешь, что будешь лепить сегодня – города или пирожки. Ощущение самодовольства, совершенства в какой-либо реализации, указывает на присутствие мизерного эго и означает остановку в движении. Видимо, сознание должно оставаться гибким и не обусловленным школами, «измами», именами, то есть детским. Установка чего-либо как совершенного блокирует дальнейшее движение.

Пусть работа будет уникальной, неповторимой, без убожества копий – она соответствует только сегодняшнему состоянию сознания индивида, маленького творца. Если вас узнаю́т – вы в накатанной колее. И, значит, в ещё одной клетке. И теперь все ваши идеи буду отлиты в уже готовые формы. С мирской точки зрения, вы – реализованный мастер. С точки зрения вечного движения, вы – треснувшая амфора. Ради чего может трудиться внутреннее сознание? Ради денег, известности, имени? Нет ничего из вышеназванного. Ради Игры, Блаженства движения незримых энергий и Чистоты, ради Славы и Величия Того, в Ком вы существуете как мимолётная иллюзия, сон? Приветствую вас – вне этикеток, застывших форм, вне выгоды и секундной известности – только здесь ваше величие.

И не забудьте, что всё, о чём я говорю, всё, что думают, говорят и пишут – всего лишь один способ смотреть на мир, это только способ видеть и говорить в надежде на то, что эта тщетная грёза жизни однажды превратится в чудо…

Да не будете вы обусловлены этим текстом.

Что ж, однажды я захотел волевым решением остановить течение книги. Знаете, что вышло из этого? Течение стало полноводнее. Ночью ко мне явился мой отец, который покинул тело семь лет назад, и попросил рассказать его историю. Я не смог отказать любимому отцу. Я бы назвал этот эпизод «Зеркало кармы».

Отец был молод, лёгок на подъём и на шалость, был заводилой и душой компании. Подростки делали всё, что делали их сверстники послевоенного времени, послевоенной деревни, где через дом не вернулся кормилец. Безотцовщина. Однажды кто-то из взрослых привёз из города мелкокалиберную винтовку. Ребята обступили драгоценность, трогали, гладили её, просили подержать и не отходили от неё ни на шаг. Отцу, как старшему в компании, разрешили выстрелить. Кругом были жилые дворы, а банки из-под пива появились гораздо позднее. Стрелять можно было только вверх. Отец поднял ружьё. Ребятня с завистью смотрела на спусковой крючок. Отец медлил… И вот тут я бы напомнил о случайной неслучайности всего происходящего. Как некоторые моменты судьбы, вещи, события и время завязываются в один мгновенный узел? Есть ли у таких событий тайный какой-то смысл, или тянутся они, как в колесе, издалека, а теперь вот проявляются, как внезапно проросшие зёрна, могут ли они быть случайными? Я слышал разные ответы…

В небе появился косяк гусей. Именно теперь. Отец, который много раз в течение жизни возвращался с горьким сожалением к этой истории, уверял, что не хотел никого убивать. Это была театральная бравада перед мальчишками. Он не метился специально… и выстрелил чуть вперёди летящего вожака в небо. Но это и называется у охотников «на опережение». На удивленье ребятни вожак споткнулся в воздухе и камнем рухнул на землю далеко за лесом. Остолбеневший отец стоял, ничего не говоря.

В жизни он был совсем не агрессивный человек, всегда пытающийся примирить спорящие стороны. Я даже порой удивлялся его непонятному смирению в некоторых вопросах. Надо думать, что эта история сильно врезалась ему в память, если он периодически возвращался к ней. Он не мог избавиться от чувства вины за совершённое.

В тёплое время мы обычно на даче. Было лето, было тихо, было волшебное время. Каждый из нас занимался обычными делами, которые, как известно, никогда не заканчиваются, если ты их сам не остановишь. Отец задумал покрасить с улицы окно второго этажа нашего домика. Лесов, естественно, не было, поэтому вся пирамида из скамеек, стульев и лесенок разного размера с дивными подпорками, готовыми отвалиться при первой возможности, была обречена изначально. У обыкновенных людей вообще силён вот этот посконный, ничем не пробиваемый, «задний ум». Конечно, никогда не обходится без дежурных и многозначительных фраз, вроде «будь осторожен», «как бы не» и «поглядывай». Обычно они нужны и помогают как собаке пятая нога, но традиция нерушима.

Я стоял на бетонной дорожке метрах в двадцати от дома. И поэтому всё отобразилось, как на экранном полотне, причём это было в замедленном кадре. Я повернулся на шум. Вся конструкция под отцом медленно разваливалась, и он, оттолкнув стул, на котором стоял, полетел. Он медленно падал, раскрывая руки на стоявшую колом внизу деревянную подпорку и вошёл в неё грудью со звуком, который заставляет меня морщиться и теперь. Он разбил грудину.

Потом была больница и длительное выздоровление с приёмами морфия…

Итак, что я вынес из этого случая? Ум зафиксировал случайное убийство. Человек, считая себя виновным, закрепил вину в своём уме и очень переживал, не зная, как искупить содеянное. Карма, судьба создала условия для искупления. Если вы обратили внимание, всё было подобно зеркальному отражению: полёт, падение, расплата. Да, вот ещё интересный момент. Отец уверял, что попал летящей птице в крыло. Я могу с уверенностью сказать, что он попал ей в грудь. Карма не ошибается.

Фрагмент из «Чаши Быка»

Что же уходит и что страшится умереть, если Целостность остаётся не меняясь? Боязнь потерять свою значимость? Но относительно этой Безмерности, что такое значимость атома? Боязнь потерять свои куцые наслаждения? Но по сравнению с великим блаженством, Анандой[44], что такое мелкие земные удовольствия похоти, приобретения, власти, владения? Ведь они временны, да к тому же связаны со страданиями и болью, огромными затратами энергии и времени на их достижение. Страх потерять свои привязанности, цепляния? Но в тех, кого мы любим, в тех, к кому привязаны, – тот же самый Бог благословенный, что и в вас самих. Помните, что говорил Риши Яджнянавалкья[45] своей жене? Муж любит жену не ради жены, а ради Атмана[46] в ней. И жена любит мужа не ради мужа, а ради Того, Кто пребывает в нём. Просто это незримо обычными глазами за фронтальностью наших лиц, тел. Бог любит Себя Одного, Великий Эгоист наслаждается только Собой, даруя сопричастность в этой грандиозной Любви даже самому мельчайшему из живущих, потому что Сам находится в нём.

Эо почувствовал его спиной ещё за два квартала. Вибрацию беса трудно спутать. На позвоночнике, на уровне солнечного сплетения, вы можете ощутить некое давление, некое жужжание, почти слышимое физически. Эо обернулся. Человек бежал в его сторону, несколько раскачиваясь из стороны в сторону. «Пьяный», – подумал Эо и поглядел вокруг. В округе никого не было, кроме Эо и бегущего в его сторону человека. Дома на окраине города плыли в предвечерней мгле. Солнце собиралось закатиться за дальние крыши. Эо чётко помнил, что мог убежать в тот момент, и мысль такая присутствовала. Просто убежать, спрятав гордость в карман, зная, что ничего хорошего от таких встреч не бывает. Но гордыня подняла свой змеиный капюшон и раздула его: «Как это я, всё в мире знающий, да перед каким-то мелким бесом…» И Эо, расправив плечи, продолжал идти и даже замедлил свой, обычно быстрый шаг. Бегущий догнал его. Тяжело дыша, он грубо потребовал:

– Дай закурить!

Эо даже не удивился, поскольку это дежурная фраза всех гопников.

– Я не курю, – спокойно ответил Эо, не останавливаясь.

– Я сказал, дай закурить, – человек коснулся плеча Эо, разворачивая его к себе. Эо остановился и смог ближе разглядеть незнакомца. Это был довольно плотный молодой человек, явно пьяный, с кулаками молотобойца. Ничего хорошего это не обещало. Здесь был второй момент, когда можно было выйти из конфликта, смягчив речь и переведя её в другое русло. Но Эо этого не сделал. Он думал, что справится с ситуацией. Гордыня – плохой советчик.

– Если вы не понимаете по-русски, я скажу по-немецки, – ответил Эо улыбнувшись и процитировал Гейне про сон горных вершин во мгле ночной. Эффект не заставил себя ждать. Тяжёлый кулак въехал в правую скулу поэта, почти свернув челюсть. Удовлетворённый боец, самодовольно улыбаясь, быстро отскочил в сторону, сделал стойку и призывно зашевелил грязными пальцами:

– Ну, давай, давай, иди…

Эо было вполне достаточно для обучения, смирения гордыни и прояснения вопроса, как жить дальше. Но он сделал совершенно не то, что ждал его оппонент, исходя из опыта подобных ситуаций. Эо сложил ладони на груди, низко поклонился и сказал:

– Благодарю тебя, учитель!

То, что последовало за этим, напоминало кино. Видимое движение воздуха над головой пьяного, похожее на дымку, которая тут же исчезла, и вытаращенные изумлённые глаза говорили, что с ним что-то происходит. Эо понял, что бес покинул тело незнакомца. Парень стоял, опустив свои огромные руки и, видимо, ничего не понимал. Внезапно из глаз его потекли слёзы, он разлепил губы и удивлённо спросил:

Примечания