Вторая мировая война. Политэкономия истории
Позиция «влиятельных американских кругов», которые сначала поддерживали планы Вильсона, определялась тем, что они представляли себе Лигу Наций, как своеобразное «акционерное общество», где США имея абсолютное экономическое превосходство, фактически получали бы контрольный пакет над управлением всем миром. Эти настроения подогревал сам Вильсон, который заявлял: «Становясь партнерами других стран, мы будем главенствовать в этом союзе. Финансовое превосходство будет нашим. Индустриальное превосходство будет нашим. Торговое превосходство будет нашим. Страны мира ждут нашего руководства»52. Комментируя свои слова, Вильсон цитировал южноафриканского генерала Сметса: «Европа ликвидируется, и Лига Наций должна быть наследницей ее огромных достояний»53.
Европейцы почувствовали эту угрозу, таящуюся в новых принципах международной демократии провозглашенных Вильсоном. По мнению Клемансо, они создавали возможность вмешательства во внутренние дела европейских империй. «Недопустимо, чтобы президент Вильсон диктовал нам, как должен управляться мир, – восклицал, отражая общие настроения премьер-министр Австралии У. Юз, – Если бы спасение цивилизации зависело только от Соединенных Штатов, то цивилизация была бы сегодня в слезах и цепях»54.
Противодействие союзников по Антанте заставило американцев засомневаться в достижимости их глобальных целей. Госсекретарь Р. Лансинг 19 мая 1919 г. приходил к выводу, что Лига Наций бесполезна для Америки, что эффективно преодолеть сопротивление других великих держав США не смогут55. Защищать же, в рамках Лиги Наций, статус-кво дряхлеющих Европейских империй, уже поделивших мир между собой, было явно не в интересах Америки.
И «влиятельные круги» предпочли возвращение Соединенных Штатов к политике изоляционизма. Поясняя ее принципы, экс-президент Т. Рузвельт заявлял: «Мы не интернационалисты, мы американские националисты»56. Но даже изоляционизм, сам по себе, казался уже паллиативом. Утверждая новые принципы американской внешней политики, самый громкий противник Вильсона сенатор Г. Лодж пояснял: «Это не изоляционизм, а свобода действовать так, как мы считаем нужным, не изоляционизм, а просто ничем не связанная и не затрудненная свобода Великой Державы решать самой, каким путем идти»57.
Американский Конгресс отказался ратифицировать Версальский договор. Потрясенным европейским союзникам «без особых церемоний» было предложено лучше изучать американскую конституцию58. Этим решением Вашингтона, – по словам Черчилля, – Лиге Наций был нанесен «смертельный удар»59. «При такой эгоистической точке зрения никакое моральное усовершенствование международных отношений невозможно, – подтверждал, комментируя решение американского Конгресса ген. Н. Головин, – потому, что всякий духовный идеал достижим лишь для тех, кто готов бороться за его достижение, а не только говорить о высоких принципах. Добрыми намерениями вымощена дорога в ад»60.
О последствиях провала своих усилий, президент Вильсон предупреждал еще до начала версальской конференции: «Я не могу принять участие в мирном соглашении, которое не включало бы Лигу наций, потому что такой мир через несколько лет приведет к тому, что не останется никаких гарантий, кроме всеобщих вооружений, а это будет гибельно»61.
Вместе с уходом США из Лиги Наций теряли силу и британские гарантии Франции, находившиеся в зависимости от обязательств США. Франция оставалась один на один с Германией. Правда борьба за мир не прекратилась, но из принципа сосуществования, она отошла в область стратегических интересов Великих Держав… Вашингтон, следуя своей стратегии «неограниченной свободы», в августе 1921 г. заключил сепаратный мир с Германией. Мирный договор провозглашал, что США будут пользоваться всеми привилегиями, которых им удалось достичь в 1919 г. в Париже, но не признают никаких ограничений, содержавшихся в послевоенной системе мирных договоров.
В 1928 г. США попытаются перехватить лидерство в мировых делах, посредством инициирования, вместе с Францией, многостороннего пакта об отказе от войны как орудия национальной политики. Пакт Келлога по своей идее вступал в конкуренцию с институтом Лиги Наций. Но на деле, как отмечала консервативная «Нью-Йорк ивнинг пост», это был чисто декларативный документ: «Пакт означает как будто так много, но на деле означает так мало»62. Даже многие сторонники пакта, подтверждал Нью-Йоркский «Джорнал оф коммерс», считали его лишь «красивым жестом»63. Пакт Келлога изначально носил характер лишь морального обязательства, а интерпретации, внесенные Англией и США, вообще фактически дезавуировали его.
Единственным государством, которое сразу без всяких задержек и оговорок признало и ратифицировало пакт Келлога, был Советский Союз. Более того он предложил своим непосредственным соседям (Польше, Литве, Эстонии, Латвии, Румынии, Финляндии, Персии и Турции) ввести пакт в силу немедленно, не дожидаясь всеобщего признания.
Однако скоро наступило разочарование, как докладывал нарком иностранных дел М. Литвинов Сталину в мае 1930 г.: «В настоящее время всем ясно, что пакт Келлога никакого влияния на разоружение не оказал. Англо-французское морское соглашение…, англо-американское соглашение, закончившееся Лондонской конференцией, с ослепительностью молнии показали, что, несмотря на десятилетние разговоры в Лиге наций о разоружении и на пакт Келлога, капиталистические государства намерены и впредь строить свои внешнеполитические планы и взаимоотношения на соотношении военно-морских сил, на учете новых войн…»64.
Французы не строили иллюзий и начали вкладывать миллиарды в постройку оборонительной линии на границе с воинственным соседом. За 1928–1935 гг. на укрепление границ будет ассигновано 4,5 млрд франков чрезвычайных кредитов. Военные расходы Франции в этот период составляли 4–6 % ВВП.
20 сентября 1932 г. президент США Г. Гувер заявит, что Версальский договор касается только Европы65. А в 1935 г. принцип американского изоляционизма будет закреплен в Законе о нейтралитете.
Репарации
Эгоистические интересы обыкновенно вызывают самообман. Жадность бывает слепа. Нельзя доверять эгоизму и корыстолюбию, чтобы обеспечить мир. Эгоизм не обеспечивает в мире ничего, что стоило бы оберегать. Эгоизм выплачивает высокие дивиденды, но растрачивает капитал…
Д. Ллойд Джордж66Репарации внешние
Человечество не доросло еще до действительного проведения в жизнь начал «объективной» справедливости… каждый народ защищает свою «субъективную справедливость», свое «субъективное понимание права».
Н. Головин67Принцип репараций, утвержденный в соглашении о перемирии, гласил, что Германия возместит весь убыток, причиненный немцами гражданскому населению союзников и их имуществу. Однако после заключения перемирия европейские представители Антанты потребовали включить в репарационные платежи, помимо ущерба гражданских лиц еще и косвенные убытки, и военные расходы, тем самым, по сути, превратив репарации в контрибуцию.
Британская комиссия по исчислению репараций, составленная из ведущих представителей правительственных, деловых и научных кругов (отражая мнение Объединенных торговых палат и Федерации британской промышленности) исчислила общую сумму только прямых расходов союзников на войну в 24 млрд ф. ст., проценты по этой сумме составляли 1,2 млрд ф. ст. ежегодно. Таким образом, общая сумма репараций исчислялась в 40 млрд ф. ст. (177 млрд долл.)68 Министр финансов Франции определил общую сумму немецких компенсаций в 200 млрд долл. с выплатой в течение 34 лет69, американцы остановились на – 22 млрд долл.70
Ллойд Джордж назвал эти цифры: «дикой и фантастической химерой»71. Общая сумма компенсаций, которую требовали Лондон и Париж72, была эквивалентна 265–300 тыс. тонн золота73, и в 2,5 раза превосходила величину довоенного национального богатства Германии74, или в 200 раз – сумму, которую французы заплатили немцам в 1871 г. и которую французы считали тогда чрезмерной75. Тем не менее, 27 февраля 1919 г. «англичане и французы пожелали невозможного, требуя, чтобы Германия оплатила всю стоимость войны…»76.
Лидеры обеих оппозиционных партий британского парламента: либералов и лейбористов, обещали заставить Германию заплатить за все «до последнего фартинга»77. Не отставала, по словам итальянского экс-премьера Нитти, «наглая и невежественная пресса, которая обманула общественность, убедив ее в том, что Германия может платить 20 или 25 миллиардов долларов в год»78. Общество «не удовлетворено термином «предел платежеспособности», который может означать все и ничего…, – заявлял газетный магнат Нортклиф, – Опасаюсь серьезных волнений в стране по этому поводу»79. За безусловную выплату репараций выступил даже такой консервативный и авторитетный журнал, как «Экономист»80.
Во Франции министр финансов Л. Клоц, по словам Ллойд Джорджа, «возбуждал неосуществимые надежды» и с упорством «всегда отстаивал взгляд, что Германия может и должна заплатить полностью… Весьма способные люди, как Тардье (будущий премьер-министр) и другие почтенные французские государственные деятели, в том числе Думер, впоследствии президент республики, разделяли этот взгляд»81.
Ллойд Джордж сам виноват в этих непомерных требованиях, заявлял в ответ Кейнс: «Они заплатят за все», он сделал лозунгом своей избирательной кампании. «Политический инстинкт не подвел Ллойд Джорджа. Ни один кандидат не мог противостоять этой программе»82. «Не к чему порицать политических деятелей, – оправдывался Ллойд Джордж, – Если они не поведут за собой общественное мнение, которое лишь одно дает им авторитет, они непременно потерпят неудачу»83. «Мы, – пояснял Ллойд Джордж, – явились в Париж уже связанные неоднократными заявлениями по поводу мирных условий, обеспечившими нам поддержку народа и его готовность идти на жертвы, что только и дало нам возможность продолжать борьбу до полной победы»84.
Европейские «премьер-министры далеко не обладали полнотой верховной власти, – подтверждал Хауз, – Разбудив во время войны народные страсти, – а это являлось изведанным средством воюющих сторон, – они породили франкенштейнское чудовище, перед которым они теперь сами были беспомощны. Они могли идти на компромисс, если они были достаточно искусны, но уступать им не позволили бы»85.
Действительно, на всем протяжении конференции английская и французская пресса обвиняла своих премьер-министров в том, что они обманули доверие своих избирателей «позволив Германии легко отделаться»86. А лидеры оппозиции, по словам Ллойд Джорджа, «проявляли исключительную готовность воспользоваться любым недовольством среди сторонников правительства, чтобы вступить в сношение с недовольными и добиться свержения кабинета»87.
При этом союзники сами признавали невозможность удовлетворения Германией всех претензий победителей. Этот факт фиксировала ст. 232 Версальского договора, в которой отмечалось, что «союзники и ассоциированные члены признают, что ресурсы Германии… неадекватны требованию компенсации всех потерь и убытков»88. Финансовый советник президента Вильсона Н. Дэвис, оценивал текущие платежеспособные возможности Германии в 3 млрд. ф. ст., а максимальные, с частичным покрытием в немецких марках, в 6 млрд ф. ст. При этом в американском меморандуме отмечалось: «целесообразно ли с политической точки зрения потребовать от Германии такую большую сумму…, все это может в конце концов повлечь за собой отказ от мирного договора и привести к нарушению всеобщего мира»89.
Советник президента Хауз вообще считал бесполезным пытаться исчислять величину репараций: «Несомненно, что они были больше того, что Германия могла бы уплатить без разрушения экономической организации Европы и поощрения германской торговли за счет самих союзников. Весь мир только выиграл бы, если бы Германия сразу уплатила своими ликвидными средствами»90. К подобным выводам, приходил и Кейнс: «страны Европы находятся между собой в такой тесной экономической зависимости, что попытка осуществить эти требования (выплаты репараций Германией) может разорить их»91.
Для Европы, утверждал Хауз, «лучше признать Германию банкротом и взять с нее столько, сколько она фактически может заплатить…»92. В противном случае, предупреждал Кейнс, непосильные репарации приведут: либо к победе большевизма в Германии, что «вполне могло бы стать прелюдией к революции повсюду…, и ускорило бы страшный союз Германии и России»; либо к «победе реакции в Германии, которая будет рассматриваться всеми, как угроза европейской безопасности, как угроза плодам победы и основам мира»93.
Видный американский экономист Т. Веблен еще в 1917 г. заклинал государственных деятелей Запада, в случае если они одержат победу, не подвергать Германию непосильным репарациям и торговому бойкоту – не запускать традиционный механизм возбуждения национальной вражды94.
Выход из положения нашел Клемансо, который предложил вообще не включать в договор, какой-либо определенной суммы. «Мсье Клемансо… выступил с заявлением, что о какой бы сумме, в конечном счете, ни договорились эксперты, для предъявления счета Германии эта сумма окажется значительно меньше, чем ожидает французский народ, а поэтому никакой кабинет, который принял бы ее как окончательную, не смог бы удержаться. М-р Ллойд Джордж…, с готовностью присоединился к этой точке зрения»95.
«Если бы в договоре была указана цифра в 2,5 млрд ф. ст., – пояснял свое согласие Ллойд Джордж, – ни одно из союзных правительств не удержалось бы, потому что ни один парламент в союзных странах… не санкционировал бы такую низкую цифру»96.
В итоге в Версальском договоре относительно величины репараций было записано только то, что: «Германия и ее союзники ответственны за причинение всех потерь и всех убытков, понесенных союзниками и ассоциированными членами и их гражданами вследствие войны, которая была им навязана нападением Германии и ее союзников»97. Статья 235 договора предусматривала выплату 1 млрд марок к 1 мая 1921 г., после чего будет определена общая сумма репараций98.
При распределении репараций, Ллойд Джордж предложил поделить их в соотношении: 50 % – Франции, 30 % – Англии, остальным странам – 20 %. Клемансо потребовал 56 % и «не центом меньше», Англии оставалось – 25 % и 19 % – всем остальным99. По итогам торгов Франции досталось 52 %, Британской империи – 22 %, Италии – 10 %, Бельгии – 8 % и т. д.
В феврале 1921 г. общая сумма репараций была определена в 226 млрд золотых марок (54 млрд долл.). В мае 1921 г. на Лондонской конференции она была снижена до 132 млрд марок ~ 6,4 млрд ф. ст. (31 млрд долл.), что в 3 раза превышало национальный доход Германии в 1913 г., или в 5,6 раза – среднегодовой национальный доход в 1920–1923 гг. В основе расчетов срока выплаты репараций лежала «постоянно сумма, которую Германия сможет уплатить», максимальный срок принимался в пределах 30–35 лет. Так как «При более длительном сроке нарастающие проценты превысили бы сумму ежегодных взносов в счет основного долга»100. Срок был установлен в 37 лет, с 5 %-ной пеней на просроченные платежи, ежегодный объем выплат составлял 4 млрд золотых марок, т. е. 10 % ВНП 1920–1923 гг.
Назначенные Германии выплаты в несколько раз превышали ее платежные возможности, отвечал на это Кейнс, который пришел к выводу101, что максимальная сумма репараций, которую Германия могла выплатить, составляла всего 2 млрд ф. ст.102 Эта сумма была озвучена за год до Кейнса в Меморандуме британского министерства торговли от 26 ноября 1918 г., который определял всю сумму репараций (как прямых, так и косвенных) в 2 млрд ф. ст., при этом отмечалось, что «остается еще, однако, установить, возможно ли практически взыскать такую большую сумму с центральных держав…, взыскание этих сумм будет связно с очень серьезным экономическим давлением на центральные державы в течение долгого времени»103.
При этом, еще до начала выплаты репараций, Германия должна была удовлетворить ряд первоочередных требований победителей. Целая серия статей была посвящена ликвидации немецкой собственности за рубежом. Представление о них давала ст. 217 договора устанавливавшая, что «союзники и партнеры оставляют за собой право конфисковать и ликвидировать все имущество, претензии и интересы, принадлежащие на дату ратификации договора гражданам Германии или контролируемым ими фирмам, расположенным на их территориях, колониях, владениях и протекторатах, включая территории, переданные в соответствии с положениями договора»104. И союзники не преминули воспользоваться этими статьями. Французы конфисковали всю частную и государственную собственность немцев в Эльзасе-Лотарингии105. Американцы секвестрировали всю германскую собственность на американской территории на сумму 425 млн. ф.ст. (более 2 млрд долл., или свыше 8 млрд золотых марок) и захватили германские корабли общим тоннажем вдвое против потерянного.
Еще до выплаты репараций Германия должна была поставить победителям 371 тыс. голов скота, 150 тыс. товарных и 10 тыс. пассажирских вагонов, 5 тыс. паровозов, передать союзникам все свои торговые суда водоизмещением более 1600 т, половину судов водоизмещением свыше 1000 т, четверть рыболовных судов и пятую часть речного флота, поставить Франции 140 млн. т. угля, Бельгии – 80 млн., Италии – 77 млн. а также передать победителям половину своего запаса красящих и химических веществ. По Версальскому договору Германия так же теряла 13 % территории, 10 % населения, 15 % пахотных земель, 75 % железной и 68 % цинковой руд, 26 % угольных ресурсов, всю текстильную промышленность и т. д. Дополнительно Франции были предоставлены в собственность: все права на использование вод Рейна для ирригации и производства энергии, все мосты на всем их протяжении и наконец, под управление немецкий порт Kehl сроком на семь лет106.
Англичане, в свою очередь, прибрали к своим рукам зоны деятельности германского рыболовного флота. Все крупнейшие германские водные пути были отданы под управление союзников с широкими полномочиями, большинство локального и местного бизнеса в Гамбурге, Магдебурге, Дрездене, Штеттине, Франкфурте, Бреслау передавались под управление союзников, при этом, по словам Кейнса, почти вся мощь континентальной Европы находилась в Комитете по охране водных ресурсов Темзы или Лондонского порта107. И это была еще только часть всех требований и претензий победителей. «Что за пример бесчувственной жадности самообмана, – восклицал Кейнс, – после конфискации всего ликвидного богатства требовать от Германии еще и непосильных для нее платежей в будущем…»108.
Репарации объявлялись первоочередной статьей расходования внутренних ресурсов Германии. Союзная комиссия по обеспечению репарационных выплат была «уполномочена осуществлять управление налоговой системой… и внутренним потреблением Германии, а также влиять на экономику Германии путем решения вопросов поставок оборудования, скота и т. д., а также определяя график отгрузки угля»109. Ст. 241 по сути окончательно превращала Германию в колонию: «Германия обязуется принимать, издавать и осуществлять исполнение любых законов, приказов и декретов, которые необходимы для полного исполнения настоящих положений»110. Чтобы у немцев не возникало иллюзий, ст. 429–430 предусматривали прямую оккупацию войсками союзников германских территорий, в случае: «если… Комиссия по репарациям найдет, что Германия полностью или частично отказывается от своих обязательств по настоящему договору…»111.
«Таким образом, – приходила к выводу Германская финансовая комиссия, – германская демократия уничтожается в тот самый момент, когда немецкий народ собрался установить ее после жестокой борьбы – уничтожается теми самыми людьми, которые в течение войны без устали утверждали, что собираются принести нам демократию… Германия больше не народ и не государство, она остается лишь торговым вопросом, отданным кредиторами в руки управляющих… Комиссия, штаб-квартира которой будет расположена за пределами Германии, будет иметь неизмеримо бóльшие права, чем когда-либо имел германский император, под ее властью немецкий народ на десятилетия будет лишен всех прав в гораздо большей степени, чем любой народ в эпоху абсолютизма…»112.
Американские представители на конференции Бэйкер и Стид обвинили англичан и французов в «жадности» и пеняли на Хауза, который дает «жадным все, чего они требуют»113. Однако «жадность» европейских союзников отчасти объяснялась претензиями самих американцев: европейцы соглашались снизить требования по репарациям, в обмен на пропорциональное снижение их долгов перед Соединенными Штатами[5]. Однако Вашингтон свои военные кредиты союзникам, к союзническим военным расходам не относил, и требовал покрытия по ним в полном объеме, вместе с процентами[6]. «Ни одна встреча в верхах по поводу репараций, – отмечал этот факт Л. Холтфрерих, – не обходилась без единодушного обращения к американским представителям с мольбой о списании внутрисоюзнических долгов. Но каждая такая просьба встречала… отказ США»114.
Кейнс предложил осуществлять выплату долгов через специальные бонны, которыми бы расплачивалась Германия, а получившие их союзники – с США, передавая им право на взыскание долга прямо у Германии, из ее репараций115. В ответ Казначейство США в категоричной форме отказалось даже обсуждать связь между долгами и репарациями. Долг должен быть выплачен и все116. Таким образом, европейцам самим предстояло взыскивать репарации с Германии.
Хауз отрицал распространение союзнических обязательств на свою страну: «Все свидетельствует о том, что союзники все больше утверждаются в своем намерении не возвращать нам денег, которые мы дали им взаймы. И во Франции и в Англии приходится слышать доводы, что мы должны полностью уплатить свою долю в общем военном долге союзников, что мы должны были вступить в войну гораздо раньше, и что их борьба являлась также и нашей борьбой. Что касается меня, то я с этим никогда не был согласен. Я всегда считал, что Соединенные Штаты достаточно сильны, чтобы самим позаботиться о себе; мы никогда не боялись немцев, и мы бы не стали их бояться, даже если бы Франция и Англия были опрокинуты»117.
«Я не верю, что какой-либо из этих долгов будет выплачиваться в лучшем случае дольше нескольких лет», – заявлял в ответ Кейнс, эти военные долги «не соответствуют человеческой природе и духу эпохи»118. В мае 1919 г. Кейнс выдвинул план «Оздоровление европейского кредита», по которому участники войны прощали друг другу свои военные долги. Хауз тогда с тревогой писал президенту «Если мы не добьемся урегулирования расчетов…, то несомненно, что нам не удастся полностью взыскать следуемые нам долги и также несомненно, что мы навсегда станем ненавистны тем, кому мы предоставили займы»119.
«Не кажется ли вам… целесообразным, – продолжал Хауз, – предупредить наш народ о том, чтобы он не ожидал полной уплаты долгов Антанты? Не следует ли подать мысль, что значительная часть этих займов должна рассматриваться, как доля неизбежных наших военных расходов и не лучше ли было бы нам, а не нашим должникам, предложить урегулирование расчета? Если уже делать, то лучше, делать это с beau geste»120. К середине 1919 г. Хауз однозначно приходил к выводу, что разоренные войной европейские страны просто физически не смогут покрыть своих долговых обязательств. Требование возврата долгов, по его мнению, привело бы их к банкротству, которое отразилась бы на кредиторах, не менее пагубно, чем на должниках121.
В поисках компромисса, в обмен на снижение репарационных претензий союзников в Германии, Хауз предложил списать часть их военных долгов Америке. При этом он подчеркивал, что делает это «не потому, что на Соединенных Штатах лежали какие-либо моральные обязательства, а просто исходя из принципа, что с деловой точки зрения долги, которые нельзя взыскать, благоразумнее списать»122. Была и другая причина подталкивавшая Хауза. По его словам, над европейскими странами «навис огромный долг, проценты по которому можно уплатить только с помощью чрезвычайных налогов. После войны заработная плата неизбежно должна понизиться, а налоги – повыситься. Это может привести чуть ли не к восстанию»123.
Однако на мольбы европейцев Вильсон ответил отказом, заявив, что он «постоит за свою страну»124. Мало того, США в 1922 г. принимают закон Фордни-Маккумбера поднявший таможенный тариф в 8 раз (таможенные сборы, в % от объема облагаемого пошлинами импорта, выросли с 5 до 40 %)125, препятствуя тем самым ввозу европейских товаров. Но только посредством продажи своих товаров на американском рынке европейцы и могли получить доллары для погашения своих долгов Соединенным Штатам126. В результате повышения таможенных пошлин, расчетная величина европейского долга Америке автоматически возрастала почти на треть.
Версальская конференция закончилась, а вопросы репарационных платежей и долгов так и остались неурегулированными. Вина за это, по мнению Хауза, лежала на лидерах Великих европейских держав: «Если бы в этот критический момент мсье Клемансо и м-р Ллойд Джордж хоть несколько больше доверяли собственным силам, то они присоединились бы к президенту Вильсону и навсегда уладили бы этот вопрос о возмещении немцами убытков», таким образом, можно было бы избежать «в значительной мере ужасных последствий длительной неустойчивости, терзавшей Европу и весь мир в результате того, что мирная конференция закончилась, оставив нерешенной проблему германских платежей»127.