Вторая мировая война. Политэкономия истории

Репарации внутренние

Первопричина краха и расплавления германской экономики заключалась в военном займе.

Отличительная особенность мобилизации капитала во время Первой мировой, особенно в Германии и Франции, заключалась в том, что она осуществлялась главным образом не за счет прогрессивного повышения налогов, а за счет внутренних военных займов. Внутренние военные займы, по своей сути, представляют собой ничто иное, как внутренние репарации. Репарационный характер военных займов отражают пояснения Кейнса: «только капиталисты, а не общество в целом, станут основными владельцами выросшего государственного долга – то есть, по сути, владельцами права тратить деньги по окончании войны…»150.

Финансовое состояние Германии передавал в своей первой речи на заседании Национальной ассамблеи, ставший в июне 1919 г. министром финансов М. Эрцбергер. В своем выступлении Эрцбергер отметил, что военные расходы Германии за Первую мировую составили 160 млрд марок151. Эти расходы были покрыты за счет: долгосрочного военного займа (die Kriegsanleihe) на сумму более 98 млрд марок; краткосрочных государственных облигаций – на 47 млрд; оставшееся за счет налогов152.

Более 90 % взносов по облигациям военного займа, на сумму около 23 млрд марок, поступило от «маленьких людей»: общее число подписчиков военного займа составило 39 млн. человек, которые на профессиональном языке относятся к «неквалифированным инвесторам», т. е. к тем, чье решение об инвестициях основывается не столько на расчете, сколько на чувствах или эмоциях (в случае военных займов, возбужденных патриотической пропагандой).

Имущие классы, подходят к инвестициям осознано, не случайно их относят к «квалифицированным инвесторам», для них вложения являются обдуманными инвестициями с целью получения прибыли. На долю этих инвесторов, давших оставшиеся 10 % взносов, приходились 75 млрд марок, не говоря о краткосрочных заимствованиях. 5 % подписчиков обеспечили поступление более половины всей суммы займа153. Для «квалицированных инвесторов» война является, прежде всего, чистым бизнесом. По окончанию войны, в случае победы, покрытие этих долгов ложилось на проигравших, а в случае поражения, на собственную разоренную войной нацию, в том числе и на семьи солдат погибших и покалеченных на войне. Таким образом, инвесторы войны в любом случае выходили из нее с прибылью.

Внутренний долг является частной собственностью, которая согласно международному праву, даже несмотря на ответственность его держателей за войну, является священной. Этот пункт в правилах ведения войны был утвержден Гаагской мирной конференцией 1899 г., которая провозглашала: «если в результате боевых действий одна из воюющих сторон занимает территорию противника, она при этом не получает права распоряжаться собственностью на этой территории…».

И союзники в Версале оставили нетронутым собственность правящего класса и германский военный долг. Сохранив, таким образом, как отмечал в 1920 г. видный американский экономист Т. Веблен, в неприкосновенности правящий класс Германии – хранителя реакции «чья вина в развязывании войны не подлежит никакому сомнению»154. Единственно, что было зафиксировано в мирном договоре, так это то, что «Германия может уплатить проценты по своему внутреннему долгу только после того, как она удовлетворит требования союзников»155.

Величина этого внутреннего военного долга Германии составляла 141 % ВНП156, для сравнения: оплачиваемая часть внешних репараций (А+В bonds) составляла – 99 % ВНП157. (Облигации категории «С» внешних репараций, которые составляли 152 % ВНП, являлись более гипотетическим бременем, возложенным на Германию для того, чтобы угодить общественному мнению стран победителей и иметь гарантию от энергичного экономического подъема бывшего врага158.) Веблен рекомендовал Германии безусловное списание государственного долга в целом, а вырученные деньги предлагал направить на восстановление экономики159. Проблема внутреннего военного долга, как указывал Кейнс, могла быть решена и «за счет послевоенных сборов с капитала»160.

Именно эту меру и попытался осуществить Эрцбергер, за счет перераспределения налоговой нагрузки на наиболее состоятельные круги общества. Политика социализации национальной экономики, строилась Эрцбергером, на введении «справедливых налогов», которые были бы способны ликвидировать былое «различие между имущими и неимущими», «богатыми и бедными»161. Эрцбергер связывал эти меры с мобилизационной политикой военного времени, когда «военная машина» подчинила себе доходы, труд и гражданские свободы, прикрываясь лозунгами о «национальном долге»162.

Налоги Эрцбергера: двойной налог на военные прибыли (на собственность и доход); большой налог на наследство; налог на роскошь (на потребление) и главный сбор – Reichsnotopfer («пожертвования на экстренные нужды рейха»)[7]. Особой критике подвергся именно последний налог – Reichsnotopfer, которым по ставке от 10 до 65 % должны были облагаться материальные и реальные активы, банковские счета, дебиторские задолженности, ценные бумаги, акции, облигации, оборудование и недвижимость163. Введение этого налога обосновывалась необходимостью выплаты военной контрибуции.

Благодаря этим налогам, по подсчетам Эрцбергера поступления в казну «должны были вырасти на 90 %…»164. Правые доказывали, что такие налоги невозможно выплатить без разорения частных собственников. Даже социал-демократ Носке, как и Гугенберг, приходил к выводу, что социализация Эрцбергера, по своей сути, приводит к национализации крупного капитала, посредством налогов165. Эрцбергер отвечал, что чрезвычайный налог выплачивается не сразу, «у всех на это есть 30 лет, у фермеров – 50 лет. Эти долги будут в бухгалтерских книгах, но фактически останутся в хозяйстве…»166.

Ответом на «свирепые» налоги Эрцбергера167 стало бегство капиталов из Германии. По данным газеты «Neue Zrcher Zeitung» к концу 1919 г. из страны «сбежало» 3,5 млрд. марок168. Эрцбергеру ничего не оставалось, как подкреплять свои налоговые законы, подзаконными актами, призванными блокировать бегство капиталов169.

В конечном счете, у правительств Веймарской республики, подводил итог этой борьбе видный американский историк Х. Джеймс, «не хватило власти для того, чтобы ввести более высокие налоги на немецкие элиты. Землевладельцы протестовали, заявляя, что любые [такие] налоги есть не что иное, как большевизм; а промышленники угрожали банкротствами, если налоги будут повышены. В результате налоги были низкими, и дефицит государственного бюджета увеличивался»170.

В период между первыми кварталами 1919–1920 гг. покрытие дефицита бюджета осуществлялось за счет эмиссии марки. На выплаты шло до 30 % общих расходов рейха (или 60 % всех денег (наличными и в чеках), созданных в Германии за это время)171. В результате эмиссионного финансирования и бегства капиталов, стоимость бумажной марки, с июня по декабрь 1919 г. упала с 1/3 до ~1/10, а к марту до ~1/20, по отношению к золотой марке 1913 года. Вместе с этим происходило и обесценивание внутреннего долга, что фактически означало национализацию, вложенного в него, частного капитала.

Гр. 1. Индекс оптовых цен в Германии172

Один из столпов консерватизма, бывший имперский вице-канцлер и министр финансов в годы войны К. Гельфрейх обвинил Эрцбергера в коррупции, обмане и незаконном вмешательстве в политику и в дела частного бизнеса, оформив свои обвинения в виде брошюры «Долой Эрцбергера». Правые и нацистские газеты пылко поддержали обвинения, левые молчали. Лидер немецких националистов Гугенберг назвал «социальные мероприятия» «предателя Эрцбергера» «экспроприацией среднего класса»173.

Эрцбергер выдвинул встречное обвинение в клевете. Судебный процесс начался в январе 1920 г. В это время на Эрцбергера было совершено первое покушение, однако на этот раз ему повезло, и министр отделался легким ранением. Суду не удалось обнаружить никакого криминала в действиях Эрцбергера, Гельфрейх был найден «виновным в клевете и предъявлении фальшивых обвинений», незначительность штрафа, который ему был назначен, судьи объяснили тем, что «Гельфрейх сумел доказать истинность своих обвинений». Т. е. обвинения Гельфрейха были признаны небеспочвенными, но лишь чрезмерными. Эрцбергер в свою очередь был вынужден уйти в отставку174.

Суд вынес свой вердикт 12 марта 1920 г., на следующий день начался мятеж Каппа-Лютвица. К 1921 г. правые заблокировали в рейхстаге все законопроекты Эрцбергера175. Сам Эрцбергер был убит в августе 1921 г.

С марта 1920 по июнь 1921 гг. уровень инфляции в Германии был близок к нулевому (Гр. 1), несмотря на 15 % дефицит госбюджета. Правительство покрывало бóльшую часть дефицита за счет выпуска 5 %-ных долговых обязательств, которые считались «надежными» и активно приобретались иностранцами. Так, только в период между 1919 и 1921 гг. иностранцы приобрели более 40 % немецкой ликвидности (наличности и банковских чеков)176. В существовавших условиях, эти долговые обязательства являлись ничем иным, как одним из инструментов отсроченной инфляции.

Достаточно было только одного внешнего толчка, что бы прорвать плотину, сдерживавшую все нарастающую ее лавину. Этим толчком стало начало выплаты репараций, с которой началось массовое обналичивание ценных бумаг177. Именно эти выплаты, а «не (внешние) репарации, – приходил к выводу Препарата, – обусловили германский финансовый крах, они лишь ускорили его наступление. За период с 1919-го по 1922 год Германия уплатила в качестве репараций всего около 10 % своего дохода»178.

С началом гиперинфляции, наступил второй акт драмы: «При помощи продолжительной инфляции, – пояснял Кейнс, – власти могут незаметным образом конфисковывать значительную часть богатств своих граждан. Таким образом, они проводят не просто конфискацию, но конфискацию как произвол, и в то время как одних этот процесс ведет к обнищанию, другие обогащаются… Нет более тонкого и более верного пути разрушения основ общества, чем обесценивание валюты. В этот процесс вовлекаются все скрытые разрушительные экономические силы, и его не распознает и один из миллиона»179.

Рост цен, «по сути, – пояснял Кейнс, – означает передачу заработка потребителей в руки класса капиталистов»180. Здесь Кейнс фактически повторял французского министра финансов Ж. Неккера, который за полтора века до Кейнса отмечал, что инфляция, ведет к перераспределению народного богатства в пользу наиболее состоятельных сословий и по сути является «налогом на бедных».

Американский журналист и историк У. Ширер считал, что гиперинфляция в Германии 1922–1923 гг. была вызвана именно в интересах крупного бизнеса: «правительство, подстегиваемое крупными промышленниками и землевладельцами, которые лишь выигрывали от того, что народные массы терпели финансовый крах, умышленно шло на понижение марки»181. Э. Генри в этой связи приводил пример короля Рура Г. Стиннеса, который больше всех заработал на войне и теперь сознательно провоцировал инфляцию: «Он тем самым секвестрировал в свою пользу большую часть национального дохода Германии в обмен на кучу бесполезных бумажек»182.

Частные интересы крупного капитала тут не были доминирующими, отвечал стальной магнат Ф. Тиссен, они являлись лишь следствием проводимой политики: «капитал, необходимый немецким промышленным предприятиям, можно было сколотить на кредитах Рейхсбанка. Действительно, немецкая промышленность работала бесперебойно, поскольку – из-за девальвации германской валюты – могла выбрасывать свою продукцию на мировой рынок по низким ценам. Эта процедура нашла поддержку у доктора Хавенштайна, президента немецкого Рейхсбанка. Он прекрасно сознавал, что таким образом ценность марки будет постоянно снижаться, но считал это наилучшим способом доказать миру неспособность Германии выплачивать военные репарации. Многие промышленники воспользовались этой возможностью, учитывая колоссальные переводные векселя в Рейхсбанке и выплачивая их все более и более девальвирующимися банкнотами»183.

Механизм в данном случае заключался в следующем: Рейхсбанк принимал векселя от частных предприятий с дисконтом 5 % годовых вплоть до середины 1922 г., когда инфляция достигла 100 % в месяц. Затем дисконт неоднократно поднимался, но все равно он был значительно ниже уровня инфляции. Так, к сентябрю 1923 г. дисконт составлял 90 % годовых, а инфляция была в 10 раз выше. Политика Рейхсбанка привела к тому, что банковский кредит для предприятий был практически бесплатным, а номинальная денежная масса раздувалась еще больше184. Крупный немецкий бизнес неплохо зарабатывал на «инфляционной спекуляции» – коротких кредитах, которые он брал в центральном банке под расширение и модификацию производства, а затем возвращал его обесцененными деньгами. Этими же деньгами платили по своим закладным и крупные сельхозпроизводители185.

Свой капитал магнаты сохраняли переводом его за границу: «спекулянты оплачивали товары внутри страны обесцененными деньгами, а за границей получали за них твердую иностранную валюту… С 1919 по 1923 г. крупные капиталисты вывезли за границу 12 млрд. золотых марок»186, что составляло примерно треть ВВП Германии в 1923 г. Самым крупным реципиентом германских капиталов, после США, как отмечает Препарата, была Голландия[8]: «Из Голландии восстановленные там корпорации путем слияния приобретали в Германии обанкротившиеся концерны, которые использовались для сокрытия доходных зарубежных предприятий…»187.

Бегство капиталов оказало «огромное давление на обменную стоимость марки», стимулируя рост гиперинфляции, поскольку теперь, как отмечает Препарата, именно зарубежный курс марки стал определять цены в Германии. «Только после того, как марка теряла стоимость за границей, происходил рост цен в самой Германии, что и дало повод Хафенштейну обвинить репарационные платежи в таком обесценивании германской валюты… Однако, – приходит к выводу Препарата, – внешнее обесценивание было в действительности обусловлено бегством капитала и только во вторую очередь – требованиями Версальского договора»188.

В 1941 г. Гитлер так подытожил оборотную сторону инфляционной динамики: «Инфляцию можно было преодолеть. Решающим здесь был вопрос о военном займе: другими словами, выплата ежегодно 10 млрд по процентам при долге 166 млрд… Я бы вынудил лиц, нажившихся на войне, заплатить звонкой государственной монетой за различные ценные бумаги, которые я бы заморозил на двадцать, тридцать или сорок лет…»189.

«Легковерие, с которым относятся к басням о «германском заговоре», имеющем целью обесценивание марки свидетельствует, – указывал на свою версию причин гиперинфляции Кейнс, – лишь о беспредельном невежестве публики…»190. Обесценивание марки, пояснял Нитти, приводит «к высоким обменным курсам, что в случае с Германией, равносильно разорению, поскольку делает практически невозможным закупку сырья, в котором нуждается Германия»191.

Решающую роль в обрушении марки, по мнению Кейнса, сыграли предварительные платежи, которые были умышленно предусмотрены в Версальском договоре, для того, чтобы Германия не смогла осуществить выплаты по репарациям: «Эффект этого положения в сторону увеличения бремени, исходя из предположения, что Германия не может выплатить очень большие суммы поначалу, огромен»192.

О размере этих предварительных платежей говорил тот факт, что «в течение трех лет, предшествовавших Рурской оккупации, Германия уплатила союзникам наличностью и в виде поставок свыше 10 млрд зол. марок… Это, – подтверждал Ллойд Джордж, – весьма значительные усилия для страны, которая только, что вышла из разорительной войны, и чья торговля упала до 60–70 % нормы»193; «Включая расходы на содержание оккупационной армии и уже понесенные платежи по репарациям, Германия уплатила союзникам до сегодняшнего дня (к январю 1923 года) тройную контрибуцию, взысканную Бисмарком с Франции в 1872 г.»194.

Французские репарации

Английская политика стремилась к равновесию на континенте, Франция – к доминированию.

Уход Америки с Версальской конференции Ллойд Джордж расценивал, как катастрофу: председательское место в комиссии по репарациям заняла Франция и «уже не могло быть и речи о рассудительности и умеренности… Отпадение Америки, таким образом, погубило весь план репараций»196.

«Французы ничего не уступят, если их к этому не принудить…, – указывал на главную проблему Ллойд Джордж, – ненависть французов к немцам совершенно невообразимая… Это свирепая ненависть…»197. Франция, подтверждал Нитти, «ненавидела Германию слишком глубоко, чтобы сделать возможным внезапное прекращение ее бури ненависти, и договоры были порождены злобой и применялись с насилием»198. «Ни один серьезный человек никогда не думал, что Германия сможет заплатить эти репарации», но «основная цель французских договоров, – приходил к выводу Нитти, – состояла в том, чтобы сломить Германию, расчленить и задушить ее»199.

Наиболее ярким выразителем интересов Франции Ллойд Джордж считал ее министра финансов Клоца, который, по его словам, «принадлежал к тому типу жестоких и безжалостных людей, которые, когда дело касалось денег, не способны думать ни о чем другом, кроме чистогана. Его нисколько не волновала перспектива новых страданий, новой ненависти, воскрешенных старых обид, новых ссор и всеобщего беспокойства, которые возникнут в Европе по мере того, как мы будем вымогать у Германии все, вплоть до последнего пенса»200.

Президент Франции Р. Пуанкаре, в ответ на попытки заместителя ген. секретаря Лиги Наций Ж. Монне урегулировать проблему репараций, в свою очередь пояснял: пределы немецкого долга никогда не будут зафиксированы: «немецкий долг дело политическое, и я намерен пользоваться им как средством давления»201. Возможность для этого давала одна из статей Версальского договора, в которой указывалось, что в случае задержки Германией выплаты репараций союзники получали диктаторские полномочия в отношении любой германской собственности, где бы она не находилась, когда бы она не была создана или приобретена (до подписания договора или после)202.

Условия для применения этой статьи складывались благоприятно: вследствие экономического хаоса в Германии, к маю 1921 г., ею было выплачено всего 8 из 20 млрд марок, установленных предварительных платежей. В ответ «державы Антанты… направляли Германии многочисленные требования и ультиматумы в отношении этих выплат»203. Французские войска несколько раз входили на неоккупированные территории Германии. В марте 1921 г. они оккупировали города Дуйсбург и Дюссельдорф, находившиеся в Рейнской демилитаризированной зоне, тем самым обеспечив себе плацдарм для дальнейшей оккупации всего промышленного района в Рейнланд-Вестфалии.

Выплата первого транша репараций в 1921 г. окончательно подорвала платежеспособность Германии. В июле 1922 г. Германия потребовала моратория на выплату всех наличных платежей на 30 месяцев, Франция ответила согласием, при условии предоставления ей «продуктивных гарантий». Для введения залоговой статьи договора в действие нужен был только повод. Р. Пуанкаре нашел его 26 декабря 1922 г., когда, на совещании комиссии по репарациям в Лондоне, он обвинил Германию в задержке поставки телеграфных столбов и угля. Англия, на созванной в начале 1923 г. Парижской репарационной конференции, предложила уменьшить размер репараций до 50 млрд марок и предоставить Германии мораторий (отсрочку платежей) на четыре года, Франция выступила с решительными возражениями, и конференция была сорвана204.