Вторая мировая война. Политэкономия истории
9 января 1923 г. Франция, поддержанная Бельгией и Италией, официально обвинила Германию в дефолте по обязательствам. Два дня спустя 17 000 французских и бельгийских солдат в сопровождении группы горных инженеров вступили в Рур. Оккупированная область не превышала 60 миль в длину и 30–в ширину, но на этой территории проживали 10 % населения Германии, производилось 80 % немецкого угля, чугуна и стали, осуществлялось 70 % грузовых перевозок…, в этом районе была самая густая железнодорожная сеть в мире205.
Французы ультимативно потребовали от предприятий Рура «дани» на 20 % большей, а за отказ угрожали военным судом. Ответом стало прекращение Германией выплаты всех репараций, призыв Берлина к всеобщей забастовке в регионе и к «пассивному сопротивлению»: добыча угля и работа предприятий не прекращались, но железнодорожники и рейнские водники парализовали транспортную сеть, и прекратили вывоз сырья во Францию. Промышленники Рура Стиннес, Кирдорф, Тиссен и Крупп, в виде компенсации за проведение «пассивного сопротивления», получили от государства 360 млн. золотых марок на заработную плату горнорабочим, 250 млн. – в возмещение материальных затрат и 700 млн. – за «недополученную прибыль»206.
Французы и бельгийцы в ответ вызвали своих железнодорожников, но сопротивление нарастало, заводы останавливались. Французы дополнительно воспользовались услугами… поляков, которые тут же призвали военнообязанных и направили их в Германию для обслуживания Рурской промышленности и транспорта.
В «конце марта французские войска расстреляли из пулеметов демонстрацию рабочих на территории завода Круппа в Эссене – тринадцать убитых, тридцать раненых. В похоронах приняло участие более полумиллиона человек, французский военный суд приговорил хозяина фирмы и восемь его служащих, занимавших руководящие посты, к 15 и 20 годам тюрьмы»207. «В данное время в Руре больше французских солдат, – восклицал Ллойд Джордж, – чем у Наполеона, при Ватерлоо»208.
Описывая отношение к оккупации Рура в Британии, Дж. Фуллер приводил слова членов британского парламента и отзывы прессы: Дж. Саймон заявил, что это по существу «акт войны». Ч. Робертс: «Роковые мероприятия, проводимые сейчас, в конечном итоге могут привести только к одному результату – новой мировой войне, которая, по моему мнению, будет означать закат цивилизации». Р. Беркли: «если и было в прошлом когда-нибудь действие, граничащее с актом войны… то приказ французского правительства об оккупации Рура является таковым». Журнал «Либерел Мэгезин»: «Перспектива новой войны через несколько лет становится все более очевидной и определенной». Ежегодник «Либерел ир бук»: «С каждым днем неизбежность европейской войны становится все более очевидной… психологическая рана нанесенная немцам, возможно настолько глубока, что не затянется до того времени, когда Германия соберется с силами и станет способной к возмездию»209.
Все попытки обеспечить репарационные выплаты силой не приведут к желаемому результату, указывал Ллойд Джордж: «Пока нужный для репараций уголь будет добываться при помощи штыков, а репарационный лесной материал вырубаться при помощи сабель, представляется праздным делом говорить о восстановлении германской марки путем упорядочения германских финансов»210.
Тогда какие же цели преследует Франция, задавался вопросом Ллойд Джордж? «Целью Клемансо, – отвечал Кейнс, – было ослабление и разрушение Германии всеми возможными путями…»211. «У Франции, – подтверждал Нитти, – была только одна идея, и позже она без колебаний признала это: разрушение единства и расчленение Германии»212. «Возможным результатом принятой Францией политики, вероятно, – подтверждал эти подозрения Ллойд Джордж, – является распадение Германии. Я знаю, что ожидание этого присуще многим французам»213.
«Если Германия распадется, то Рейнская и Рурская области останутся под властью Франции… Давние французские мечты будут осуществлены. Здание, возведенное Бисмарком, рухнуло, а достижения Наполеона восстановлены и закреплены навсегда за Францией…»214. «Среди многих во Франции существует старая концепция Наполеона I, – подтверждал Нитти, – который рассматривал всю европейскую политику…, с точки зрения прочной французской гегемонии в Европе»215.
Меры, предпринятые Францией, не имеют никакого отношения к убыткам, возмещаемым Германией, приходил к выводу Нитти, а лишь «приводят в исполнение весьма обширный план добиться французского контроля над добычей угля и железа континентальной Европы…»216. И для этого есть все предпосылки, указывал Ллойд Джордж: «Гигантский трест, объединяющий Рурскую промышленность, руду Лотарингии и уголь Саара. Кроме этого французские финансисты вложили большие капиталы в приобретение угольных копей Силезии: весь «континент будет находиться во власти громадного угольного и стального треста»217.
Этот трест сможет просто задушить Германию, отмечал Ллойд Джордж, поскольку «одним из залогов, предусмотренных Францией, является контроль над Германскими таможнями. Как может Германия сбалансировать свой бюджет без доходов? Какие сборы более доходны, чем таможенные ставки на заграничный уголь и металлические изделий? Таким образом, по французскому проекту эти предметы ввоза будут устранены с германского внутреннего рынка. В таком случае трест будет всемогущ»218.
«Они заняты планами грабежа, и при том в громадных размерах, – приходил к выводу Ллойд Джордж, – Французская печать строит в данное время планы, идущие гораздо дальше, чем простой контроль над германской промышленностью. В этот план должны войти Италия, Польша и даже Россия… Россия должна покупать, Германия производить, а Франция получать прибыли»219.
«Как долго согласятся Италия и Россия подвергаться эксплуатации для обогащения французских капиталистов? …, – задавался вопросом Ллойд Джордж, – Согласятся ли германские государственные люди продать свою страну в политическое и экономическое рабство на неопределенный срок? Это невероятно… Рурская оккупация пробудила германский патриотизм от столбняка…»220. «Навязанные французами условия будут постоянным источником трений, а методы, применённые чтобы заставить немцев исполнять их, вызовут дух патриотического гнева. Это, в конце концов, приведет к погибели сегодняшнего победителя»221.
«В Германии все классы объединены мыслью о сопротивлении, – отмечал Ллойд Джордж, – Национальная гордость делает их выносливыми и склонными к самопожертвованию»222. «Неизвестно, что произойдёт, когда храбрый народ в 60 млн. очутится лицом к лицу с разорением. Пойдет ли он налево или направо – будет зависеть от личностей его предводителей… В случае коммунистической революции в Германии, она может заразить всю Европу… Многим ли лучше окажется реакционная Германия, замышляющая и подготавливающая месть за прошлое?»223.
* * *Совокупность внешних, внутренних и французских репараций стала причиной гиперинфляции в Германии: уже к марту 1923 г. доллар стоил 21 тысячу марок, к 1 июля 160 тыс., к 1 августа – 1 млн., к сентябрю 110 млн., к декабрю – более 4-х млрд![9] Меры, предпринимаемые немецким правительством, по обузданию инфляции не поспевали за нею. Так, несмотря на то, что налог на заработную плату взимался за 2 недели, а налог на продажу помесячно, инфляция все равно их съедала. К ноябрю 1923 г., налоговые сборы покрывали только 1 % государственных расходов, рейхсбанк потерял половину своего золотого запаса, а его управляющий Хафенштейн умер от сердечного приступа224.
Гр. 2. Курс бумажной марки по отношению к доллару225
Гиперинфляция привела к резкому снижению заработной платы. Если до войны лучше германского рабочего оплачивался только американский, то в апреле 1922 г., как подсчитал английский статистик Дж. Гилтон: чтобы купить один и тот же набор продуктов, американскому каменщику нужно было работать один час, английскому – три, французскому – пять, бельгийскому – шесть, а немецкому – семь часов с четвертью. По отношению к 1913 г. реальная заработная плата в апреле 1922 г. составляла – 72 %, в октябре – 55 %, в июне 1923–48 %226.
Но даже эта динамика не отражала всего драматизма ситуации: размер инфляции был таков, что на заработок, который рабочие приносили домой вечером, их женам на утро уже нечего было купить. Немцев спасал только дешевый хлеб (который до 23.06.1923 добывался по разверстке) и высокая урожайность хорошо поставленного сельского хозяйства[10]. Но Германия, все же, голодала227. «Этот безумный год сегодня уже почти забыт, но, – как отмечает С. Хаффшер, – это был самый тяжелый год из всех тяжелых лет, выпавших на долю Германии в первой половине столетия»228.
Гиперинфляция подрывали не только экономику государства, указывал Ф. Папен, но и дух нации: «В течение всего периода выплаты репараций, в результате обесценивания денег, «экономический пессимизм» приобрел характер эпидемии»229. Экономический кризис привел к росту рабочего движения. «Чтобы рабочие не сожгли заводы, промышленникам и муниципалитетам, – по словам Тиссена, – пришлось создать чрезвычайную валюту на фиктивном золотом базисе»230.
Но наиболее пострадавшим оказался средний класс. И Германия не была здесь исключением: самые серьезные социальные последствия Первой мировой, заключались в том, отмечал американский историк К. Квигли, что «средний класс Европы с его банковскими сбережениями, чековыми вкладами, ипотекой, страхованием и облигациями был классом кредиторов, он пострадал и даже был разорен расходами военного времени…, инфляция зашла так далеко, что средние классы были в значительной степени уничтожены, а их представители были доведены до отчаяния или, по крайней мере, до почти психопатической ненависти к форме правления или социальному классу, который, по их мнению, был ответственен за их бедственное положение»231.
В Германии эти последствия мировой войны, отягощенные репарациями, проявились лишь в наибольшей степени, и фактически привели к уничтожению остатков среднего класса. Именно представители этого бывшего среднего класса, стремящиеся вернуться в свое прежнее состояние, стали основным радикализующим общественным фактором: «Крайне сомнительно, – приходил к выводу, подводя итог истории 1923 года, американский банкир, финансовый советник Ф. Рузвельта Дж. П. Варбург, – чтобы Гитлер когда-либо пришел к власти в Германии, если бы перед этим обесценивание немецких денег не уничтожило средний класс»232. «Уничтожение преуспевающего среднего класса, – подтверждал Ф. Нойман, – обернулось самым сильным стимулом для агрессивного империализма»233.
Характеризуя ситуацию в стране 12 сентября 1923 г. на заседании парламентской фракции Народной партии, Стиннес предупреждал: «Через две недели у нас будет гражданская война…»234. В сентябре 1923 г. в памфлете «Диктатура или парламент», будущий канцлер Ф. Папен указывал, что Германия находится на грани полного крушения и что спасение не придет от механического применения парламентских методов или бесплодного столкновения застывших партийных доктрин235. Папен призывал командующего сухопутными войсками ген. Секта «возглавить новое правительство в качестве единственного человека, способного исправить положение». Но Сект, после того, как Эберт вручил ему неограниченные административные полномочия, противился, как установлению военной диктатуры так и предложению стать канцлером236. Ситуация явно выходила из под контроля…
8 ноября 1923 г. в Мюнхене произошел «пивной путч» – первое серьезное выступление национал-социалистов. Одновременно в Саксонии и Тюрингии произошли коммунистические восстания. В Гамбурге – уличные столкновения рабочих с войсками и полицией. Финансовая система страны была практически уничтожена.
Кейнс не видел для Германии выхода из сложившегося положения: «Во всяком случае, перспективы для Германии являются малоотрадными. Если теперешнее обесценивание марки окажется длительным явлением и уровень внутренних цен придет с ним в равновесие, то перераспределение богатств между различными классами общества может принять размеры социальной катастрофы. Но, с другой стороны, если курс марки улучшится, то исчезновение имеющегося сейчас искусственного стимула для промышленной жизни и прекращение подъема на бирже, связанного с обесцениванием марки, может привести к финансовой катастрофе»237.
Американские репарации
Это был период «немецкой кредитной и потребительской Бонанзы (золотого процветания) 1920-х годов».
А. Ритчл238Гиперинфляция «очистила» рейх от вериг военного займа, в ноябре 1923 г. он номинально стоил один доллар двадцать три цента239, но в той же пропорции инфляция уничтожила и все накопленные капиталы. Продолжение политики гиперинфляции уже само по себе было финансовой катастрофой, поскольку вело к полному разорению государства. Выход из гиперинфляционной спирали становился для Германии вопросом жизни и смерти.
Победа над инфляцией в Германии вошла в историю, как «чудо» уполномоченного по национальной валюте Я. Шахта. Первым делом необходимо было стабилизировать марку, для этого в ноябре 1923 года Шахт ввел временную рентную марку, привязанную через ипотеку к земельной собственности и недвижимости, и имевшую твердый курс к доллару. «20 ноября, – отмечал Шахт, – можно считать вехой в истории стабилизации марки…»240.
Вторая «веха» чуда Шахта основывалась на восстановлении кредита, что было достигнуто при поддержке англо-американских займов, которые Германия получила в ноябре 1923 г., а в декабре был подписан американо-германский торговый договор. Тем самым Шахт совершил, то, что чего не смог добиться даже ценой своей жизни его предшественник на посту управляющего центральным банком Германии Хафенштейн – Шахт получил иностранные кредиты. В чем же крылся секрет Шахта?
По словам Препарата, ответ крылся в представленном Шахтом, по предложению американского уполномоченного Дж. Даллеса, «решении проблемы репараций» согласно которому, союзники, вместо того чтобы одалживать деньги Веймарскому правительству, будут кредитовать напрямую несколько огромных конгломератов (картелей), специально созданных для этой цели. Картели наделялись эксклюзивными экспортными лицензиями, чтобы иметь возможность генерировать валюту, для покрытия кредитов. Предложение Шахта привело Даллеса в полный восторг241.
Секрет третьей «вехи» чуда Шахта крылся в прямой, и непосредственной заинтересованности союзников в продолжении выплаты репараций и союзнических долгов. Именно в этих целях они постарались вывести Францию из Рура. Международные банкиры, поясняет С. Шукер, не желали ссужать деньги Германия, до тех пор, пока она «не избавится от той пагубной комбинации финансовой неопределенности и дестабилизирующей военной угрозы», которую создавала франко-бельгийская оккупация Рура242.
И Францию, до этого главного сборщика репараций, – по словам Дж. Алви, – изящно вывели из игры спекулятивной атакой против франка, проведенной «Морган и К°», приведшей к обвалу французской валюты243. На выручку Франции пришел все тот же «Морган и К°» предложивший ей кредит в 100 млн. долларов на шесть месяцев под залог французского золота244. Итог сделки в конце апреля подвел в своем дневнике посол США в Берлине А. Хьютон: «Англия и Америка взяли франк под контроль и, видимо, могут теперь делать с ним все, что захотят»245. Главную скрипку в данной партии, по мнению К. Квигли, играл управляющий английским банком М. Норман246.
«Морган и К°» поставил условием, возобновления своего 100 млн. займа, проведение Францией «миролюбивой внешней политики». По словам Препарата, «это означало, что Франции придется согласиться на: 1) отказ от полноценного участия в работе Комиссии по репарациям; 2) передачу всех своих полномочий генеральному Агенту (главному представителю) по репарациям, которым вскоре стал П. Гилберт, старый бюрократ из американского казначейства, нашедший впоследствии свою лучшую долю под крылышком «Морган и К°»; и 3) немедленный вывод войск из Рура»247.
Реакцию французов передавал один из участников Лондонской конференции 1924 г., на которой рассматривались эти вопросы. «В Лондоне, – отмечал он, – на минуту приподнялся занавес, обычно скрывающий сцену от взоров народа. И мы увидели на ней «деус экс махина» современной политики, подлинного хозяина демократий, считающихся суверенными: финансиста, денежного туза»248. «Я лишний раз убедился в том, – писал в те дни премьер-министр Франции Э. Эррио, – как в трагические минуты власть денег торжествует над республиканскими принципами. В государстве, являющемся должником, демократическое правительство – раб»249.
Четвертая «веха» чуда Шахта опиралась на стабилизацию бюджета. Именно на решение этой задачи было нацелено новое правительство католического «Центра» В. Маркса, пришедшее к власти в конце 1923 г. В целях балансировки бюджета в декабре 1923 г. были введены прогрессивные налоги на доходы и богатство (от подоходного налога освобождались лица с низкими доходами (до 600 марок), средние доходы облагались по ставке 10 %, максимальная ставка доходила до 40 %. Прогрессия налога на богатство составляла от 0,5 % до 5 %). Кроме того, в феврале 1924 г. правительство приняло решение, по которому получение кредитов в период гиперинфляции приравнивалось к получению прибыли, которая теперь была обложена соответствующими налогами250.
Недовольство этими мерами имущих классов привело к успеху на парламентских выборах мая 1924 г. радикальных партий, в результате коалиционное правительство В. Маркса могло опереться на поддержку только трети депутатов251. В. Маркс настоял на роспуске парламента и проведении досрочных выборов. И хотя на выборах в декабре 1924 г. левые партии Веймарской коалиции получили большее количество голосов избирателей и мест в парламенте, чем прежде, сформировано было не левое, а правое правительство Веймарской коалиции, во главе с Х. Лютером. Однако на отмену налоговых законов правительства В. Маркса, оно не пошло, поскольку других вариантов, для того чтобы сбалансировать бюджет, просто не существовало.
Но даже всех этих «чудес» было недостаточно, поскольку стабилизация бюджета и укрепление марки сами по себе не могли дать разоренной экономике необходимый для ее восстановления Капитал. И начиная со стабилизации марки в апреле, германский кредит встал. Шахт распределял банкноты только благополучным концернам, предоставив неблагополучным обанкротиться: весной 1924 г. число банкротств возросло на 450 %252. Прекращение кредита, Kreditstopp, по мнению американского экономического историка T. Балдерстона, стало решающим фактором, открывшим «дверь интернационализации немецкой денежной системы» – недостаток собственного национального Капитала должны были покрыть иностранные займы253.
План Дауэрса
На помощь вновь пришли американцы: от окончательного банкротства Германию спас «План Даурса». В его основе лежало предоставление Англией и Соединенными Штатами кредитов Германии для восстановления промышленности, доходы от которой должны были пойти на уплату репараций Англии и Франции. Получив их, Лондон и Париж в свою очередь должны были покрыть свои долговые обязательства перед Вашингтоном. План Дауэрса был принят рейхстагом в августе 1924 г. Согласно плану, Германии был открыт иностранный золотой кредит в 800 млн. марок254. Кредит предназначался для «покрытия» эмиссии новой рейхсмарки, восстанавливающей ее золотой паритет на довоенном уровне255.
Для обеспечения кредитов, все железные дороги Германии были объединены в единую компанию под руководством американского управляющего. Вся прибыль от их эксплуатации шла на покрытие американских кредитов. Кроме этого кредиты обеспечивались залогом ценных бумаг некоторых немецких предприятий, транспортными и другими налогами. Постоянная иностранная контрольная комиссия, разместившаяся в Берлине, должна была следить за немецким бюджетом и функционированием заложенных предприятий. Для оценки германской собственности, ставшей косвенной гарантией займа, была послана целая команда специалистов из США256.
План Дауэрса не фиксировал общую сумму германских репараций, а только определил способ выплат: до 1929 г. Германия должна вносить ежегодные платежи, начав с 1 млрд золотых марок и постепенно, к пятому году, увеличить их до 2,5 млрд с 1930 г. При этом должен был применяться «индекс уровня экономики», в случае его увеличения репарации увеличивались, в случае снижения – оставались на прежнем уровне. Указанные платежи составляли 3–4 % национального дохода.
«Каждый год обязательства Германии считались бы выполненными, если бы ежегодные платежи вручались главному представителю Комиссии по репарациям в Берлине. Затем он должен был конвертировать полученную от Германии сумму в иностранную валюту и распределять ее между союзными державами»257. Главный представитель в любой момент мог отменить действие статьи о трансферте, то есть ежегодный репарационный взнос Берлина мог быть приостановлен, если марка начинала испытывать чрезмерное затруднение258. Именно эта статья «О защите трансфертов», плана Даурса, по словам Ритчла, «заложила основы кредитной пирамиды конца 1920-х годов»259.
Пятилетка «синтетического процветания» Германии, как назвал ее Препарата, началась с лета 1924 г.260 В Германии начали одалживать все и всё: рейх, банки, муниципалитеты, земли, предприятия и частные домашние хозяйства. Деньги тратили на строительство домов, оборудование и организацию общественных работ. Веймарская республика воздвигала храмы из стекла и стали, планетарии, стадионы, велотреки, фешенебельные аэродромы, развлекательные парки, современнейшие морги, небоскребы, титанические плавательные бассейны и подвесные мосты261.
При этом «значительная часть германского импорта капитала в 1920-е годы служила для выплаты репараций в кредит и, таким образом, не отражалась в торговом балансе»262. Вся «эта кредитная авантюра», – как назвал ее Ритчл263, вызывала недоумение, как у современников, так и исследователей событий. По оценке видного немецкого экономиста И. Шумпетера, из всех инвестиций в Германии, сделанных после 1924 г., около четверти было так или иначе выброшено на ветер264. Министр иностранных дел Германии Г. Штреземан в 1928 г. назвал эту финансовую политику «танцем на вулкане»265.
«Мир и даже американские кредиторы все чаще спрашивали своих политиков: «Во имя чего мы так рьяно помогаем Германии?» «Она, – отвечали политики, – наш союзник в борьбе с коммунизмом»»266. Конгрессмен Л. МкФедден был другого мнения: пропагандистскую кампанию помощи Германии, по его словам, двигали частные интересы американских банков кредиторов, поскольку, «именно американской публике следовало продать основную часть германских репараций, и чтобы достичь этой цели, понадобилась систематическая фальсификация исторических, финансовых и экономических фактов. Это было необходимо, чтобы создать в Америке такое настроение, которое сделало бы успешным продажу немецких облигаций»267.
Облигации, выпущенные американскими банками, предоставившими Германии займы, были распроданы рядовым американцам, которые в результате и потеряли эти миллиарды марок268. «Я знаю, конечно, – подтверждал этот факт президент Ф. Рузвельт, – что наши банкиры получили непомерные прибыли, когда в 1926 году ссудили огромные суммы германским компаниям и муниципалитетам. Им удалось перепродать облигации германского займа тысячам американцев…»269.
Технически, приток капиталов в Германию обеспечивала значительная разница в процентных ставках между ней и кредиторами, достигавшая 2-х кратной величины (Гр. 3).
Иностранных инвесторов привлекали и дешевые немецкие активы: с началом плана Дауэрса американские фирмы стали владельцами и совладельцами многих немецких компаний: «Опель», электро- и радиофирм «Лоренц», «Микст-Генест», угольного концерна «Стиннес», нефтяных и химических концернов «Дойче-американише петролеум» и «ИГ Фарбениндустри», объединенного «Стального треста» и т. д.270 Если бы «деньги продолжали литься рекой, – приходил к выводу Препарата, – то Германия в скором времени превратилась бы в настоящую колонию Уолл-стрит»271.
Гр. 3. Разница в процентных ставках по отношению к США,%272
Первоначально иностранные кредиты оказали благотворное влияние на германскую экономику, приведя к быстрому росту заказов в машиностроении, увеличению выпуска промышленной продукции и соответственно повышению фондового индекса. Однако одновременно Германия все в большей мере сталкивалась с ограниченностью внутреннего рынка сбыта, но была вынуждена продолжать брать все новые кредиты, даже несмотря на то, что ее внутренний рынок уже не мог эффективно поглощать их. Это вынуждало немцев идти на неэффективные инвестиции, т. е. попросту «проедать» иностранные кредиты. Как отмечает Ритчл «заимствование, таким образом, принимает форму потребительского кредита»273.