Вторая мировая война. Политэкономия истории

Свобода торговли

Можно ли, по правде говоря, верить в искренность людей, которые говорят о том, что война есть пережиток варварства, льющих слезы об ужасах войны, но в то же время не желающих добровольно уступить тех преимуществ, которые они уже захватили.

Третий пункт вильсоновской программы провозглашал «устранение, по мере возможности, всех экономических барьеров и установление равенства условий для торговли между всеми государствами… членам(и) Лиги наций. Оно означает уничтожение всех особых торговых договоров, причем каждое государство должно относиться к торговле всякого другого государства, входящего в Лигу, на одинаковых основаниях, а статья о наибольшем благоприятствовании автоматически применяется ко всем членам Лиги наций. Таким образом, государство сможет на законном основании… сохранить любые ограничения, которые оно пожелает, по отношению к государству, не входящему в Лигу. Но оно не сможет создавать разные условия для своих партнеров по Лиге. Эта статья, естественно, предполагает честную и добросовестную договоренность по вопросу о распределении сырья»300.

Доля США в мировом промышленном производстве в то время более чем в два раза превышала долю всех остальных участников Лиги вместе взятых. Принцип «свободы торговли», при подавляющем экономическом и промышленном превосходстве США, открывал рынки стран членов Лиги для сбыта американской продукции. Англия и Франция более чем отчетливо понимали это. Европейцы, указывал на этот факт глава американского совета по мореплаванию Э. Херли, «бояться не Лиги Наций…, не свободы морей, а нашей морской мощи, нашей торговой и финансовой мощи»301.

Но еще больше европейцев страшил более близкий и грозный соперник, указывал итальянский экс-премьер Нитти, – Германия: «Во всех странах Европы преобладает только один страх: немецкая конкуренция»302. Во Франции экономическая мощь даже поверженной Германии вызывала суеверный ужас: «Источники германской мощи, – утверждал Клемансо, – остались в основе своей нетронутыми»303, в то время, как наиболее промышленно развитые районы Франции, побывавшие под многолетней немецкой оккупацией, были разрушены. «Мы должны быть готовы к тому, что так или иначе нам придется встретиться с неведомой Германией, – восклицала газета «Тан», – Возможно, Германия потеряла свою армию, но она сохранит свою мощь»304. Французы требовали введения ограничений на работу германской промышленности и запрета выпуска главных видов продукции.

«Ллойд Джордж, к этому времени, уже включил в свою предвыборную программу пункт о необходимости «имперских преференций», для «защиты ключевых отраслей национальной промышленности». Нам нужен будет барьер, чтобы не допускать германские товары, – требовал представитель Бельгии Гиманс, – Германия легко может наводнить наши рынки»305. Австралийский премьер У. Хьюз призывал: «обрубить щупальца германскому торговому осьминогу»306.

Версальский договор, как раз и выполнял функцию барьера, закрывавшего Германии, не допущенной в Лигу Наций, рынки сбыта основных конкурентов. Дополнительно, договор предусматривал, что «в отношении импортных и экспортных тарифов, регулирования и запретов, Германия должна на пять лет предоставить наиболее благоприятные условия для союзников и ассоциированных членов»307.

Но это было только началом. По условиям Версальского договора, германский торговый флот, репатриированный и ограниченный союзниками, не мог быть восстановлен в течение многих лет, как следствие Германия могла осуществлять свою морскую торговлю только посредством торговых судов союзников, т. е. с их согласия и на их условиях308. Другой пункт договора требовал, чтобы германская нация предоставила все свои права и интересы в России, Китае, Турции, Австрии, Венгрии и Болгарии в распоряжение победителей. Влияние Германии в этих странах уничтожалась, а капитал конфисковывался. Следующий пункт требовал от Германии отказа от всех прав и привилегий, которые она могла приобрести в Китае, Сиаме, Либерии, Марокко, Египте. Другой пункт провозглашал, отказ Германии от участия в любых финансовых и экономических организациях международного характера309.

Одновременно условия Версальского договора подрывали внутренние основы экономической мощи Германии, на которые указывал Кейнс: «германская империя была в большей степени построена углем и железом, чем «железом и кровью»»310. Именно на металлургической промышленности строилась вся база германской химической, стальной, электротехнической индустрии.

С возвращением Франции Эльзаса-Лотарингии, Германия теряла 75 % всех запасов железной руды311. Если Франция заберет у Германии и уголь, предупреждал экс-премьер Италии Нитти, то «немецкое производство будет обречено. Лишить Германию Верхней Силезии означало бы убить производство после того, как оно было дезорганизовано в самых корнях своего развития»312. По Версальскому договору Германия теряла Рур, Саар, Верхнюю Силезию, дававших треть всего довоенного германского производства угля. Кроме этого в течение 3–5 лет после заключения договора Германия должна была поставлять еще почти 25 % довоенной добычи угля в виде репараций и компенсаций Франции, Италии, Бельгии и Люксембургу313.

У победителей, доминировала «одна преобладающая цель: уменьшить конкуренцию Германии», но это восклицал итальянский экс-премьер Нитти, «практически равносильно тому, чтобы сделать невозможным выплату ею военного возмещения»314. Действительно, откуда в таком случае Германия могла взять валютные активы для выплаты репараций и собственного выживания?

«Русский вопрос, – отвечал на этот вопрос, Дж. Кейнс, – жизненно важен»315. Россия должна была стать «новым каналом» для отвода немецких товаров. Этого, по мнению Кейнса, требовала и объективная необходимость: только германская промышленность, организаторский и деловой талант могут поднять экономику России из руин и в итоге обеспечить Европу зерном и сырьем, «в наших интересах ускорить день, когда германские агенты и организаторы… придут в Россию движимые только экономическими мотивами»316.

Но главное указывал Кейнс, заключалось в том, что: «мировой рынок един. Если мы не позволим Германии обмениваться продуктами с Россией и таким образом прокормить себя, она неизбежно будет конкурировать с нами за продукты Нового Света. Чем больше мы будем преуспевать в разрыве экономических отношений между Германией и Россией, тем больше мы будем снижать уровень наших собственных экономических стандартов и увеличивать серьезность наших собственных внутренних проблем»317.

Однако доля России в германском экспорте, даже на пике 1913 года, достигала всего 10,8 %318. Мало того, существовала угроза того, что экономическое сближение двух стран перерастет в политическое. Эти опасения, казалось, получат реальное подтверждение в 1922 г., когда в Лондоне и Париже, по словам немецкого публициста С. Хаффнера, царил не страх – ужас: Рапалльский договор «нарушал европейское равновесие, поскольку Германия и Советская Россия по совокупной мощи превосходили западные державы»319.

Тем не менее, союзники не смогли найти каких-либо других альтернатив. «Если поток товаров из Германии пойдет по старым каналам, предназначавшимся для совершенно других отношений, – предупреждал Д. Штамп (сотрудник созданного в марте 1923 г. «Комитета по экономическому восстановлению», под председательством американского банкира Ф. Дж. Кента), – он переполнит и разрушит их. Поэтому для отвода немецких товаров должны быть созданы новые каналы»320. Этих каналов найти не удалось и в 1924 г. немецкий экспорт рухнул.

Стремительный рост германского экспорта начнется только после 1925–1926 гг.: в январе 1925 г. истечет 5-ти летний срок торговых преференций для победителей, а в 1926 г. Германия будет принята в члены Лиги Наций321.

На руинах империй

В день заключения мира мы так перекроим карту Европы, что опасность войны будет устранена.

Наконец, отмечал Черчилль «множество препятствий и пошлостей убрано с дороги, и мы можем подойти к центральным проблемам, к расовым и территориальным вопросам, к вопросу о европейском равновесии и создании мирового правительства. От того или иного разрешения этих вопросов зависит будущее, и нет на Земле ни одной хижины… обитатели которой не могли бы в один прекрасный день испытать на себе все последствия данного разрешения их, и притом в очень неприятной для них форме»323.

В Европе слова Черчилля относились к тому пункту вильсоновской программы, который провозглашал право наций на самоопределение. В соответствии с этим принципом границы новых государств «должны определяться сообразно нуждам всех заинтересованных народов», что «успокоит малые нации, которые сейчас находятся в состоянии крайнего возбуждения»324. Основой мира, настаивал Вильсон, «должно быть право каждой отдельной нации самой решать свою судьбу без вмешательства сильного внешнего врага»325.

Однако перспективы практической реализации этого принципа с самого начала вызывали сомнения даже среди ближайших сотрудников Вильсона. «Когда президент говорит о самоопределении, что, собственно, он имеет в виду? – вопрошал госсекретарь Р. Лансинг, – Имеет ли он в виду расу, определенную территорию, сложившееся сообщество? Это смешение всего… Это породит надежды, которые никогда не смогут реализоваться». «Эта фраза начинена динамитом. Она возбуждает надежды, которые никогда не будут реализованы. Я боюсь, что эта фраза будет стоить многих тысяч жизней»326.

Между тем, перед раздираемыми противоречиями вершителями судеб европейских народов лежали осколки трех Великих империй, Российской, Австро-Венгерской и Германской, и с ними необходимо было, что-то делать.

Франция взяла свою добычу сразу – вернув себе, в соответствии с восьмым пунктом Вильсона, утраченные земли: «Несправедливость, допущенная в вопросе об Эльзасе и Лотарингии в 1871 г…, в течение почти пятидесяти лет была причиной неустойчивости европейского мира, – эта несправедливость, – отмечал Черчилль, – должна быть исправлена»327. При этом, в мирном договоре указывалось, что «французское правительство имеет право безвозмездно экспроприировать личную собственность частных немецких граждан и немецких компаний, проживающих или расположенных в пределах Эльзас-Лотарингии, причем вырученные средства зачисляются в счет частичного удовлетворения различные французские претензии»328.

Но Франции этого было мало: «Эльзас и Лотарингия, так сказать не в счет, – указывал министр иностранных дел А. Бриан, – мы только получаем обратно то, что было отторгнуто от нас…. Эльзас-Лотарингия должна быть восстановлена не «в искалеченном виде», в каком она была в 1815 г., а в границах, существовавших до 1790 года. Территория Саарского бассейна с его полезными ископаемыми должна отойти к Франции, более того, Рейн должен служить оплотом Франции»329.

«В Сааре вообще не было французского населения… Но разве в прежние времена Саар не принадлежал полностью или частично Франции? Политика и экономика – это еще не все, сказал Клемансо; история также имеет большое значение. Для Соединенных Штатов сто двадцать лет – большой срок; для Франции они мало что значат. Материальных репараций недостаточно, должны быть и моральные репарации, и концепция Франции не может быть такой же, как у ее союзников. Стремление к Саару отвечало, по словам Клемансо, потребности в моральном возмещении ущерба»330.

На требование отдать Саар Франции, Хауз ответил отказом, «потому что это будет означать передачу Франции 300 тыс. немцев… Мсье Клемансо обозвал меня германофилом и порывисто вышел из комнаты» – вспоминал он331. Ради продолжения мирной конференции Хаузу пришлось пойти на компромисс и в собственность Франции перешли угольные копи Саарской области, дававшие в 1913 г. 12 млн. т угля. Управление областью было передано Лиге Наций сроком на 15 лет, с последующим плебисцитом.

Претензии французов на Рейн крылись в их страхе перед немцами, приходил к выводу Ллойд Джордж: «Нельзя иметь продолжительного разговора с французом без того, чтобы не отдать себе отчета, насколько призрак германских детей пугает Францию и влияет на ее суждения. Эти дети, говорят, вскармливаются для мести…»332. «В почти мучительном стремлении Франции уничтожить Германию», «занять многочисленными войсками левый берег Рейна и плацдармы», «мы видим, – подтверждал Нитти, – ее страх перед будущим больше, чем просто ненависть»333.

«Здесь нет никакого естественного барьера вдоль границы, – пояснял маршал Ф. Фош, требуя отдать левый берег Рейна, – Можем ли мы удержать немцев, если они нападут на нас опять?.. природа создала лишь одну преграду – Рейн. Этот барьер должен быть противопоставлен Германии. Таким образом, Рейн будет западной границей германских народов»334. «Мы должны (были) захватить немецкую территорию вплоть до Рейна, но, – как отмечал французский посол в Берлине, – Вильсон помешал нам сделать это»335.

Вместе с этим рухнули надежды Парижа и на создание независимой Рейнской республики, под французским протекторам336, которая должна была расположиться в 50-ти километровой зоне по правому берегу Рейна, для предотвращения неожиданного развертывания немецких войск. В итоге Рейнская республика переродилась в Рейнскую демилитаризованную зону, оккупированную войсками союзников, причем содержание оккупантов возлагалось на рахитичный германский бюджет337.

Создавая Чехо-Словакию, творцы версальского мира щедро одарили ее прежними австрийскими землями: Богемией, Моравией, большей частью Австрийской Силезии, Венгерской Словакии и Прикарпатской Руси на территории 140.485 кв. км. Она объединила около 14 млн. жителей, из них 5,5 млн. других национальностей (в том числе и более миллиона богемских немцев). К Чехословакии отошло 75 % промышленности бывшей Австро-Венгрии, в то время как по площади и количеству населения она составляет лишь 20 % старой габсбургской монархии. Чехо-Словакия получила 53 % австрийской химической промышленности, 75 % – бумажной, 76 % – угольной, 78 % – металлургической, около 85 % – текстильной, 93 % – стекольной и 100 % – фарфоровой промышленности338. Вся эта щедрость была платой за «подвиги» Чехословацкого корпуса во время интервенции в Поволжье, на Урале и в Сибири[11]. Кроме этого Париж преследовал и практические цели: в усилении Чехословакии, он видел укрепление своего «санитарного кордона» против Советской России, и одновременно противовеса Германии на Востоке.

Небольшие приобретения сделала Дания, Бельгия получила 989 кв. км. Свою долю взяла и Румыния, которая, по словам Кигана, как: «главный победитель, получила более чем щедрую компенсацию за свое вмешательство на стороне союзников в 1916 году, унаследовав тем самым постоянный источник разногласия с Венгрией – а также потенциально с Советским Союзом, – и включила в свой состав малые народности, которые составляли более четверти населения»339.

Самым сложным оказалось удовлетворение претензий Польши. «Никто нам не принес столько неприятностей, как поляки…., – отмечал по итогам конференции Ллойд Джордж, – Опьяненная молодым вином свободы, которым ее снабдили союзники, Польша снова вообразила себя безраздельной хозяйкой Центральной Европы»340. «Получив многое, получив гораздо больше, чем они думали или надеялись, они, – подтверждал Нитти, – считают, что их преимущество заключается в новой экспансии. Польша нарушает договоры, нарушает законы международного права и защищена во всем, что она предпринимает»341.

К началу 1919 г. Польша вела захватнические войны со всеми своими соседями, с немцами, чехами, литовцами, украинцами, белорусами, русскими. Поляки заявляли, что «эти различные национальности принадлежат им по праву завоевания, осуществленного их предками»342. Представитель Польши Дмовский требовал возвращения ее в границы 1772 г. – до первого раздела Польши343, и при этом указывал, что «украинское государство представляет собой лишь организованную анархию… Ни Литву, ни Украину нельзя считать нацией»344.

На Востоке Польша, прежде всего, претендовала на Восточную Галицию, которая согласно официальным американским комментариям к «14 пунктам» была «в значительной мере украинская (или русинская) и по праву к Польше не относится. Кроме того, имеется несколько сот тысяч украинцев вдоль северной и северо-восточной границ Венгрии и в некоторых частях Буковины (которая принадлежала Австрии)»345. В комментариях прямо указывалась, что «На востоке Польша не должна получать никаких земель, где преобладают литовцы или украинцы»346. Тем не менее, при поддержке «союзников» и прежде всего Франции, Польша начала польско-советскую войну[12]. В ней польские «войска едва избежали поражения. Их случайный и неожиданный успех хотя и был явным национальным триумфом, но, – как отмечает британский историк Д. Киган, – перегрузил молодую страну множеством представителей национальных меньшинств, в основном украинцев, что уменьшило пропорцию польского населения до 60 % от общей численности»347. На Северо-Востоке Польша произвольно оккупировала Вильно – «город, который по обычному договору принадлежит Литве», и мало того претендует еще и на Ковно348.