Вы думаете, я сумасшедший!
Черта с два!
Я более нормальный, чем все вы вместе взятые!
Можно ли назвать сумасшедшим человека, который видит истинную правду! Истинную истину! Того, чьи глаза не зашорены ложью и страхом?
У меня, хотя бы, хватает смелости признаться в кошмарной правде, а у вас?! Что есть у вас?! Ваш здравый смысл, который делает из вас слепых щенят, брошенных в черные воды реки ночью?!
Не пытайтесь убедить меня! Прозревший не захочет снова становиться слепцом! О, Боже, как мне еще убедить вас?! Как заставить вас взглянуть в лицо своему страху, признать, что мы не одни на этом свете и, совершенно точно, не являемся его хозяевами! Конечно, вы будете всеми силами цепляться за свою логику, за свою рассудительность! Потому что, если вы признаете меня правым, вам придется признать и то, что вы не гордые цари природы, а всего лишь щепки в бушующем ночном океане, кишащем такими созданиями и тварями, что милосердный разум набросит на них свои спасительные покровы неведения! Вы глупы! Но вы счастливее меня! Может, в том и счастье, чтобы жить и не знать, что скрывается за покровом логики, разума и здравого смысла? Может, в этом и есть счастье, пасть жертвой чудовища, сгинуть в ненасытной пасти, не зная, и не понимая этого?!
Но почему я?!
Почему он приходит ко мне! Сотканный из лунного света! Бесформенный, гротескный! Запредельный! Я даже описать его не могу! Единственное, что я скажу вам: это воплощенный ужас! Порождение безумных горячечных снов, что навевает бледная осенняя луна! Я вижу его! Каждую ночь он приходит ко мне, словно луч, отброшенный неверным лунным светом! И тянет, тянет ко мне свои длинные бледные руки! Да и руки ли это?! И я вижу его так же, как вижу вас! И вы будете уверять меня в том, что он лишь плод моего больного воображения!
А кто, тогда, вы?!
Что ж, ладно…но не говорите, что я не предупреждал…
Я чувствую, скоро наступит мой последний день – когда-нибудь, он-таки доберется до меня.
Тогда, вы поймете, что я был прав…
Самая короткая дорога
Никогда не ходите самыми короткими путями. Даже если очень хочется. Даже если кажется, что ничего страшного не случится.
Поверьте, случится! И ещё как!
Подумать только, раньше, скажи мне кто такие слова, я бы не поверил! А теперь… Теперь мне ничего не остается, кроме как молиться да пытаться забыть все, что я видел…
Вы можете счесть меня сумасшедшим, но давайте я сначала расскажу свою историю, а потом вы решите, как к ней относиться.
В любом случае, выбор за вами. Хотите верить – верьте. Не хотите – ваше право. Но, только, потом, не говорите, что вас не предупреждали.
Это случилось в один из хмурых ноябрьских дней. Я возвращался с работы, и по пути решил заскочить в продуктовый магазин – купить что-нибудь на ужин.
У самых дверей универмага, прямо на мокром от талого грязного снега асфальте сидел бомж. Грязный, страшный. От него разило резким солоновато-горьким запахом немытого тела и грязной одежды. Его лицо было обезображено капиллярной мальформацией, и бугрилось синюшно-лиловыми наростами, виднеющимися справа под спутанными немытыми седыми патлами. Он протягивал к прохожим грязную руку с обломанными ногтями и побитую цыпками. А прохожие шарахались от него…
Исключением не стал и я. Я сделал так, чтобы он меня не заметил, спрятавшись за компанией весело болтающих и смеющихся студентов… Но потом меня обжег стыд… Знаете, ведь, я считал себя неплохим человеком, следующим своему моральному кодексу, в котором не последнее место занимали эмпатия и сострадание. И те чувства, которые я испытал к несчастному человеку, находящемуся явно в тяжелой ситуации, меня уязвили… Да и заставили испытать чувство вины. Да ты лицемер, батенька! Себе хотя бы уж не ври!
Конечно, думать о себе я не мог. И мне было стыдно выбирать еду, когда там на улице мерз явно голодный и больной человек.
Но что я мог сделать? Разве что…что-то немногое. Выходя из магазина, я вложил в грязную ладонь бомжа 50 р. Всё, что мог, потому что сам был, мягко говоря, небогат. Тот что-то промычал в ответ, но я, словно напакостивший школьник, поспешил дальше.
Чувство злости и отвращения к себе никуда не делось. Монетку кинул – совесть успокоил! Браво, нечего сказать!
Идти нужно было еще пару остановок.
День был тяжелый, хоть и сокращенный, и я чувствовал себя выжатым лимоном. Мне совершенно не улыбалось делать большой крюк по пути домой. Поэтому, я решил срезать, пойдя дворами.
Там, конечно, было темнее, да и дорожки не чистили, и пришлось бы месить ногами грязный снег, перемешанный с почвой, но, зато, доплетусь быстрее.
Спустя мгновение, я уже петлял по извилистой дорожке, змеящейся между угрюмых панелек с жёлтыми глазами окон, темнеющих на фоне иссиня-серого неба, с которого падал мелкий снег. Слякоть чавкала под ногами. Холодный ветер царапал лицо. Над головой проплывали костлявые ветви лип, тополей и кленов, черные, облитые болезненным желтоватым светом редких фонарей.
И, вот, тут я совершил ту самую роковую ошибку.
Я решил срезать ещё и пройти между двух домов, пустых, полностью выселенных. Еще помню, как мне, вдруг, от чего-то стало не по себе. То ли на меня подействовал заброшенный вид, создающий впечатление зловещей пустоты, то ли я каким-то чудом предугадал ужас, который мне предстояло испытать, но почему-то тогда, эти дома мне показались не просто мрачно-неуютными, а откровенно пугающими. Мне чудилось, что в темноте пустых окон, в сумерках предзимья, там, в глубине, что-то затаилось. Что-то страшное. И бесконечно голодное…
Глупости, одёрнул я себя, мало ли что может показаться! Похоже, что я просто очень сильно устал, и нервы расшалились сверх меры. Вот приду домой, выпью чаю и полегчает.
Успокоив себя этими мыслями, я так и пошел.
То, что что-то не так, я почувствовал почти сразу. Именно почувствовал, а не понял. Так ощущают нотки гари сквозь сон.
Только потом я понял, что не горит ни одного фонаря, и точно так же слепы и пусты глазницы окон. Щурясь, хмурясь и приглядываясь, я пытался понять, что не так. Почему, вдруг, стало ещё холоднее?
И почему, едрить-колотить, я не слышу шума, доносящегося от дороги, которая гудела за моей спиной всего лишь в паре-другой сотен шагов позади от меня? Почему городской шум как будто умер? Как будто кто-то невидимый сместил ползунок на панели управления и заглушил все звуки. Все, кроме зловещего шёпота ветра в костлявых чёрных пальцах-ветвях деревьев, его приглушённого воя меж угрюмых домов. Домов, которые теперь казались мне застывшими, плененными великанами с изломанными телами и выколотыми глазами. Именно пустыми. Потому что больше в них не было света, того тёплого, уютного, который льётся из квартир. Теперь окна были черны. И, казалось, эти провалы, подобно провалам глазниц черепа, устремлены прямо на меня. Я не мог отделаться от ощущения, что за мной кто-то наблюдает.
Сердце бешено застучало в груди. По спине пополз противный холодок, словно червь, поднимающийся по позвоночному столбу, прямо к пульсирующему тревогой мозгу.
Я заозирался по сторонам. Вокруг меня густели холодные, продуваемые ледяным ветром, сумерки. Я понял, что что-то идет не так, но я никак не мог понять, что же именно. К горлу подкатывала паника. Дыхание стало частым, прерывистым.
Я сжал пакеты в руках и решительнее и быстрее зашагал по направлению к дому.
«Это бред!» – утешал я себя – «Я просто устал. Не спал две ночи подряд, вот теперь и мерещится всякая дичь! Такое со мной часто бывает! Благо, завтра выходной, лягу пораньше, а встану попозже».
Вроде, все убедительно. Но какой-то тоненький, противный голос, убеждал меня в обратном. Нет, это не бред. Все реально. Все на самом деле. Каким-то образом я провалился в сумеречный, параллельный мир, угрюмый, негостеприимный. Враждебный, полный холодной злобы, ненависти, полегоньку стискивающий свои костлявые пальцы на моем горле. Я чувствовал здесь нечто враждебное, затаившееся. Наверное, так животное ощущает подкрадывающегося к нему хищника, и, нет-нет, да напряженно вглядывается в странно шевельнувшиеся заросли, в сумрак леса. Я чувствовал, будто за мной наблюдают. Кто-то, кто прячется во мраке в провалах окон, в разверстых зевах подъездов. Эта тьма, этот мрак пугал меня. Пугал до нервной дрожи, до паники, мечущейся внутри моей черепной коробке как курица с наполовину отрубленной головой.
Я шел. Торопливо, стараясь не смотреть по сторонам. Один раз, когда я-таки не выдержал, и поддался болезненному любопытству и взглянул на один из домов, то увидел, как в проеме окна мелькнула тощая белесая фигура. Я еле сдержался, чтобы не заорать и перешел на легкий бег.
Я начал бормотать слова молитв, какие помнил. Хотелось плакать от ужаса и отчаяния, но слез не было. Горло перехватило. То и дело поскальзываясь на льду, покрывающем извилистую дорожку, я спешил изо всех сил. Почему-то мне казалось, что в безопасности я буду только дома. А где-то в глубине души, какой-то ледяной насмешливый голос, безжалостно твердил, что больше я нигде не буду чувствовать себя спокойно. Это ловушка. Я в неё попался. И теперь она задушит меня ледяными, склизкими кольцами кошмара.
Ветер сметал снежную пыль со льда. В неровных буграх, похожих на волны мертвой реки, угадывались призрачные, искаженные мукой лица. Они походили на маски, с черными провалами на месте глаз. Они появлялись и исчезали. Раскрывали в немом отчаянном крике беззубые рты, и вновь таяли в темных глубинах льда. Откуда-то я знал… Ощущал, чувствовал, что это души тех, кого пожрал здешний мрак. И мне уготована точно такая же судьба.
Я отвел глаза, всмотрелся в сумеречную даль. Из мутной мглы выплывали громады многоэтажек, пустых, безжизненных, дышащих вечным голодом и злобой. Я сказал пустых… Но это не значит, что в них никого не было. Просто… Просто, там больше не жили люди. Я чувствовал, в них теперь обитали твари, порожденные горячечными кошмарами, ужасом безысходности. И эти твари смотрели на меня своими немигающими хищными глазами. И ждали… Терпеливо… Спокойно. Им хотелось ещё со мной поиграть. Довести мой ужас до того пика, когда разум не выдерживает, рвется в клочья, тонет в бешеной буре безумия, погружая сознание в беспросветный мрак, отдавая трепещущую душу в когти вечно голодных, ненасытных чудовищ, таящихся в глубинах мрака…
Или мне показалось, или я услышал за спиной шаги. Спину обжег чей-то взгляд. Шаги были скорые, но… Какие-то неправильные. Хромые, скачущие. Будто кто-то подволакивал ногу, разбитую тяжелым увечьем. Сквозь вой ветра я услышал приглушенный хрип – это было тяжелое дыхание.
Меня преследовали!
Я припустил еще быстрее. Странно, ведь, где-то на краю сознания, еще пульсировала мысль о том, что все это нереально, что, я, наверное, сплю, и мне снится тяжелый, бредовый сон, навеянный общей усталостью. Но я никак не просыпался.
Впереди, в мутной, холодной мгле замаячила моя девятиэтажка. Сердце забилось еще чаще. Надежда и отчаяние сцепились, будто два голодных волка над только что убитым лосем.
И тут, я увидел их…
Безумное порождение ночных кошмаров. Твари, созданные извращенным разумом владык этого мира. Безраздельных хозяев здешних ледяных теней.