Окруженцы (Повесть)

I

К исходу второго месяца войны восемнадцатая воздушно-десантная бригада, действующая из-за гибели материальной части как обычное стрелковое соединение, потеряв в ежедневных кровопролитных боях более трех четвертей личного состава, обескровленная и измотанная, заняла оборону в отножинах глубокого лесистого оврага в семи километрах от тихой степной станции Снеча. Четвертые сутки шли непрерывные бои. К вечеру двадцать седьмого августа в окопах насчитывалось сто двадцать три бойца вместе с командирами штаба, половина из них были ранены. Отходить было некуда, овраг со всех четырех сторон был туго стиснут плотным кольцом окружения, словно бочка железными обручами. Куда ни повернись – всюду слышна была лающая немецкая речь. Овраг забрасывался минами, пулеметные трассы прошивали его из конца в конец. На закате солнца командир бригады полковник Петренко обошел окопы. Грузноватый, с грубым обветренным лицом и нависающими на глаза густыми седыми ресницами, он был немногословен.

– Капитан Малахов, подготовить людей к ночной атаке.

– Старшина Непийвода, раздать бойцам остатки боеприпасов.

– Сидите, сидите, отдыхайте, ночью пойдем в атаку. Будем прорываться.

Наливались голубоватым сливовым наливом сумерки. Громче забормотал на дне оврага ручей, оттуда, со дна, на окопы потянуло сыростью и тянким пресным запахом мхов. В крайнем окопе сдержанный говорок, прерываемый смешком.

– Пилипенко, а, Пилипенко!

– Чого треба?

– Жена у тебя есть?

– А для чего ему жена, он и сам наполовину баба.

Высокий тощий украинец Пилипенко оглядел всех грустными тоскующими глазами, сказал тихо.

– Е, хлопцы, жинка, а як же чоловику без жинки?

– Красивая?

– Гарна, дуже гарна, мов та писанка. Оксаной звуть. Смуглявая. Косы – нички жовтневой темнише. А пахнуть як! Чорнобривцями пахнуть. Е квитка така на моий батькивщини. А очи, очи, як ти черешни дозрилы. А бровенята…

В окопе сдержанно похохатывали. Все знали слабость тихого мечтательного Пилипенко: он мог бесконечно долго рассказывать о своей Оксане и своей батькивщине. Говорил он мечтательно, грустно. Слова выговаривал певуче, мягко. В ласковом голосе слышалась щемящая душу боль.

– А как места твои зовутся? – не унимался веселый радист Вася Селезнев, – где-то тут недалеченько проживал ты со всей Оксаночкой.

– Полтавщиной звуться. Степы навколо, скильки око бачить, а серед степу козацьки могилы. Село наше на ричци стоит, Ворсклою зветься. Вода тече тихесенько, тихесенько, а над водою вербы схилылись низенько, сумно-сумно листочками тремтять, а потим и заплачуть и теж тихесенько-тихесенько…

– Ну и поешь ты, брат, заслушаешься. мне в детстве бабушка сказки так-то сказывала. Слушаешь, слушаешь и уснешь. Позовешь после войны в гости?

– А як же, усих поклычу.

– Пилипенко, расскажи еще про Оксаночку, люблю слушать про красивых девок .

– Хиба Оксана дивка? Оксана жинка, чоловикова жена.

– Расскажи про оксанину походку, про ее ножки.

– Э, хлопче, про оксанину походку рассказать неможно, слов таких немае. Хиба можно росповисти про то, як витер летае.

– Да, счастливый ты человек, Пилипенко, такую жену имеешь, ласкаешь; целуешь, милуешь.

– Хиба це щастя – розлука?

И тяжело вздохнув, Пилипенко опять запел своим тихим и грустным голосом.

– Немає кращого у свити наших вечорив. Выйдемо з Оксаночкою, сядемо у вечору пид вербичкою. Тихо. Десь писня плыве. Гарно поють наши дивчата. Сидимо, молчимо. Вже и мисяць окунулся у темну воду, вже и соловийко наспивався, а мы усе сидымо, и легесенько так на души, и так радисно…

– Вот как теперь, перед ночной атакой?

– Типун тоби на языку бисив сын.

– Где ж теперь твоя Оксаночка?

Пилипенко вздохнул, посмотрел на спрашивающего грустными глазами, сказал мрачно.

– Зараз вона пид нимцем.

Все весело захохотали.

– Так-таки уже и под немцем. Может ночью, когда ты пойдешь на прорыв Оксаночка под немцем будет, а теперь же еще не спят, только-только вечереет. Оксаночка теперь, поди, с немцем горилочку пьет, готовится к веселой ночке.

– Коросту тоби на язык, дурень пранцеватый.

Пилипенко обиделся, оглядел смеющихся товарищей упавшим неподвижным взглядом, отодвинулся подальше от обидчика к стенке окопа.

– Ну, ладно, не сердись, Пилипенко, ну не так сказалось, стоит обижаться? Да и умеешь ли ты обижаться? Правда ведь не умеешь?

– Жде мене Оксана, краще помре…

Полковник вслушивался в болтовню бойцов и думал: "А и в самом деле, народ у него необычный, может быть этот вечер у каждого из них последний в жизни, а они сидят вот на корточках, покуривают одну цигарку на всех, смотрят как на чудо на своего Пилипенко и беззлобно подтрунивают над его наивной добротой и душевностью".

– Пилипенко, а чего ты такой услужливый?

Пилипенко уже забыл про нанесенную обиду, укоризненно покачал головой, ответил вопросом на вопрос.

– Хиба це понано, колы людини щось приемно зробишь?

Все дружно засмеялись.

– Тебя же не хватит на всех, быстро стариком станешь.

– А хиба погано быть старым и мудрым?

– Нет, с тобой, Пилипенко, каши не сваришь.

– Чому? Ось давайте уси свий концентрат и зварымо кашу…

Полковник не выдержал, шагнул в окоп. Все быстро встали.

– Сидите. Почему не отдыхаете перед боем? Над Пилипенко опять издеваетесь? А? Что, Пилипенко, обижали тебя?

– Ни, товарищу полковник, воны зубы перед боем точуть, щоб хвашиста за глотку сильнише рвануты.

– Ну, ну, поточили и будет. Отдохните перед боем. Ночью – в атаку. Вырываться будем из капкана. Как думаешь, Пилипенко, прорвемся?

– Повинны, товарищу полковник, – польщенный вниманием командира, отвтил он своим певучим говорком и закончил быстро, как отрубил, – але не

вси.

– Это верно. МЖертв будет много. Вон как они нас обсели, словно мухи арбузную корку. Отдыхайте, друзья мои, и давайте на всякий случай по- прощаемся по-братски, кто знает, что принесет нам эта ночь, – полковник шагнул вглубь окопа, но Пилипенко преградил ему путь.

– Не треба, товарищу полковник, будемо надиятися, що уси вырвемося, ну а колы кому суждено будэ… так от цього не убежишь. Уси мы выполнимо свий долг.

– Добре, Пилипенко, добре. Отдыхайте.

Полковник резко повернулся и быстро зашагал из окопа.

И всюду видел Петренко, что в овраге текла жизнь, торопливая, напряженная. Проходя мимо штабной землянки, он остановился, прислушался. У входа в землянку сидели комбат капитан Малахов и командир роты лейтенант Обухов. Лейтенант сосредоточенно чистил немецкий автомат, тихим ровным голосом рассказывал другу, время от времени вскидывая на него свои ясные, всегда улыбающиеся глаза.

– А, что мне, Алеша, смерти-то бояться, я мертвым уже был. Когда-то, в раннем детстве я утонул. Вытащили со дна Чулыма мертвого. Мертвого. Понимаешь? – Он широко улыбнулся, – самого настоящего мертвого.

– И что, воскрес?

– Воскрес. Откачали. Через неделю пошел на то место, где тонул, посмотрел испуганно на темную текучую воду, жутко стало. С тех пор боюсь воды.

–Н-да, везучий, – Алексей Малахов, уронив голову в ладони рук, тоскливо посматривал в вечереющее небо, где раздражая его и бросая в дрожь, ровным правильным строем на небольшой высоте прошла девятка "мессеров". Алексей Малахов был в бригаде летчиком, летал на ТБ-3. В первый же день войны самолеты сгорели на аэродроме, парашютный комби-нат был взорван и ему, летчику, пришлось уже два месяца драться с врагом в пехоте, командовать батальоном, вместо в первый же день войны убитого комбата Славина.

– А, я, Сережа, по небу тоскую, вся душа рвется туда, ввысь. Как бы я бил их, проклятых там, под облаками. Иногда задумаюсь – пот прошибает и лихорадка треплет. Два месяца только и знаем, что из окружений вырываемся. Когда же драться будем по-настоящему?

–Ты что, не воюешь?

– Эх, Сережа, разве так их бить надо, как мы с тобой бьем? Им надо зубами глотки рвать, ни одного шага не дать ступнуть по земле нашей, а мы…да ладно, помолчим уж… Знойный, пропитанный дымом и гарью день умер. Сгустились сумерки, теплые, печально-молчаливые. Пулеметная и минометная трескотня утихла. На потемневшую землю, на дальний недосягаемый лесок в конце оврага осела тяжелая, угнетающая, обманчивая тишина. Земля будто съежилась, сузилась и на нее навалилось небо, темное, тяжелое. И там, вверху, в его глубине, заслоняя робкое мерцание звезд, по всей окружности оврага вспыхнули и повисли, медленно опускаясь на землю, голубовато-желтые ракеты. По оврагу, в клочья разодрав тишину, опять ударили минометы.

– Это для успокоения нервов, в атаку они не пойдут, они боятся ночных атак – сказал Малахов, вставая, – пойдем, друг, в окопы к ребятам.

Но за спиной раздался зычный неторопливый голос старшины Непийводы.

– Вас, товаришу капитан, полковник кличуть.

В землянке было тесно и накурено. Кроме полковника сидели и стояли лейтенант Лозовой, начальник особого отдела командир разведвзвода бригады капитан Фоков, армейский газетчик, застрявший в бригаде политрук Знаменский, военврач Липа Васильевна, начальник артиллерии майор Казанцев.

– Садитесь, – пригласил Петренко, надо посоветоваться перед боем. Есть мысль прорываться двумя группами, ударим по флангам, рассеем внимание врага. Ваше мнение, капитан Малахов.

– Что ж, мысль дельная: один кулак хорошо, а два еще лучше.

– Другие мнения есть?

Все молчали.

– Решено. Первой группой командую я, а второй вы, капитан Малахов. Сверим часы. Ровно в час ноль пять. Вы, капитан, штурмуете восточную отножину оврага, я иду в лоб. Все ясно?

– Ясно.

– Можете быть свободны, он вопросительно посмотрел на старшину, – постойте, давайте перекусим вместе. Остап, угощай.

Непийвода поморщился, словно порошок хины проглотил, неохотно положил на патронный ящик буханку хлеба и три банки мясных консервов.

– Где-то там еще оставалось, Остап, влей-ка нам перед боем по полкружечке.

– Мабуть вже немае.

– Есть, есть, не скупись.

– О майбутнем дне треба дбаты.

– Неси, неси, будущего дня может и не быть.

Пламя коптилки на патронном ящике колыхалось, вырывая из густого мрака то один, то второй угол, лица сидящих в ее неровном мертвенном свете отливали тусклым глянцем и казались грязно-серыми, неподвижными и только печально-красивое лицо Липы Васильевны с большими удивленными глазами вспугнутой птицы озарялись каким-то внутренним дрожащим светом. Ее маленькие круто изогнутые губы загадочно улыбались. Она сидела рядом с лейтенантом лозовыми и изредка вскидывала на него опушенные метелками густых ресниц тревожные, выжидательные взгляды. Все в бригаде знали об их романтической и не совсем обычной любви: Липа Васильевна сбежала к лейтенанту от мужа, солидного, всеми уважаемого военврача- хирурга, сбежала ночью, в одной сорочке.

– Выпьем, друзья, за то, чтобы всем нам встретить завтрашний восход солнца, – сказал глуховатым голосом и грузно поднимаясь полковник, – выпьем за нашу удачу.

Выпили молча. А когда все поднимались пламя коптилки затрепетало, заметалось вспугнуто и погасло. В темноте встревоженно прозвучал дронувший голос капитана Фокова.

– Не каркайте, капитан, – оборвал его полковник, вам-то стыдно с вашими взглядами в приметы верить.

А когда в землянке снова затрепетали жидкие бескровные блики слабого света, Петренко встал, крепко тряхнул руку каждому, а Малахова обнял, расцеловал и ласково отталкивая от себя, проговорил тихо.

– Ты побереги себя и людей побереги, Алеша, тебе еще летать надо, вой на только начинается. Ну, все. Идите, готовьте людей.

II

Последними покинули землянку Липа Васильевна и Лозовой.

– Пойдем, Сашенька, посидим перед боем у ручья, – сказала Липа, прижи маясь к лейтенанту всем телом, – ночь-то какая чудная, словно и войны никакой в помине нет.

– Липушка, милая, в бой же скоро.

– Глупеныш ты мой, что нам бой, что нам война, любовь сильнее войны. Любовь, Сашенька, самая сильная, самая страшная стихия, перед ней ничто не устоит. Пошли, посидим у ручья, в час ноль пять атака, еще полтора часа, Сашенька, и они наши, слышишь, милый, наши, в них можно вместить тысчи лет любви. Пошли, – дыхание ее было горячим, бредовые слова обжигали, она тянула его за рукав гимнастерки, увлекая за собой вниз, к ручью, в темноту и прохладу.

В теплом бархатном небе величаво плыла полная луна. Теплая загустившаяся темнота, посеребренная призрачным, текущим по земле светом луны, была густо настояна на пьянящем аромате неведомых цветов, в призрачном свете луны, постоянно меняя очертания, текли, переливались живые, трепетные тени. Липа Васильевна с мучительной болью и обжигающим щеки стыдом вспомнила одну очаровательную майскую предвоенную ночь, на второй или третий день после того, как она сбежала к Саше от своего солидного и мрачноватого хирурга. Она была старше Лозового почти на десять лет, она была уже опытная женщина, а он почти мальчишка, ему только что пошел двадцать первый год. Они шли с Сашей по какой-то заблудившейся в пышных зеленях тропинке далеко-далеко за военным городком. Шли, взявшись за руки, и весело болтали о каких-то пустяках. Где-то рядом, в темных кустах орешника, самозабвенно и восторженно пел вечную песню любви соловей. Плыла такая же полная луна, теплый сиреневый сумрак был густо настоян на дурманящих запахах цветущего жасмина. Вдруг справа от тропинки, выступая из зарослей орешника, показался шалаш, то ли убежище сторожа, то ли просто летний полевой стан колхозников. Призрачный лунный свет, трепетные живые тени, запахи цветущей земли, близость родного, бесконечно любимого и еще не узнанного близко человека повергли ее в смятение и вызвали в ней такой прилив чувственности и нежности, что она, не осознавая, что делает, потянула Сашу туда, в шалаш. "Милый, родной, единственный, пошли, там тихо и мягко, ведь с милым рай и в шалаше, ведь правда?" – страстным, прерывающимся от волнения голосом горячо шептала она и тянула, тянула. "Туда? Зачем? Там темно и тесно, и луны не видно, и пахнет, вероятно, мышами и сыростью", – протестовал он. Потом он все понял и его одухотворенное, совсем мальчишеское лицо стало бледным и печальным. "Липушка, милая, зачем? – растерянно спрашивал он, – разве плохо так? Посмотри, сколько поэзии вокруг, какая ночь, и этот пьянящий запах жасмина, и эти тени" Он еще шептал что-то нежное, робкое, до боли сжимая ее руку. Вся трепещущая от внезапно вспыхнувшего в ней стыда и еще не прошедшего мучительного желания, она заплакала. Это окончательно смутило его, он утешал ее по-детски наивно, жарко целуя ее руки, брови, глаза, волосы. "Какой ты чистый, какой ты светлый, – всхлипывая шептала она, – прости меня, прости…" Эта картина проплыла сейчас перед глазами Липы Васильевны, и она смущенно и счастливо улыбалась в темноту, все крепче и крепче сжимая руку Саши.

Они спустились к ручью и легли в минной воронке. Долго молчали. Слышно было как стучали их сердца. Низкое небо было густо усыпано звездами. Пахло мхом и почему-то свербигой и коноплей. Чуть слышно ворковал ручей. Заснувшая земля вздыхала протяжно и умиротворенно.

– Что ты молчишь, Липушка?

– Смотрю на звезды и думаю. Любви слов не надо. Знаешь, что я вспомнила? Ту нашу первую ночь. И шалаш. и мои слезы. Помнишь?

– Разве такое забывают?

– Да. Такое не забывают всю жизнь.

– Прошло всего три месяца, а кажется, что это было где-то далеко-далеко, на том конце жизни.

– Что-то душа у меня тревожится, милый.

– Когда любишь, то всегда страшно за свою любовь. Успокойся, ничего с нами не случится, а если случится, значит, так и должно быть, от своей судьбы не уйдешь.

Она не дала ему договорить, потянула к себе, жадно впилась губами в его обветренные по-мальчишески пухловатые губы.

– Убьют тебя, Сашенька, чувствует мое сердце, у большой любви век короткий Люби меня, милый, люби как тогда, в шалаше…

В небе одна за другой опять вспыхнули осветительные ракеты. Медленно опускаясь вниз, они освещали спящую землю холодным голубоватым сиянием. Лозовой сел, посмотрел на часы, было без четверти двенадцать.

– Пойдем, Липушка, скоро атака.

Они встали и взявшись за руки, стали медленно подниматься по крутому скосу оврага. В окопах шла обычная жизнь. Люди сидели кучками, разговаривая вполголоса и потягивая из рукава цигарки. Лозового и Липу встретили улыбками. Вася Селезнев шепнул на ухо товарищу соленую шуточку, все негромко рассмеялись.

– Эх, гитару бы мне сейчас, я бы спел товарищу лейтенанту романчик подходящий ситуации.

– Фрипам скоро споешь, – огрызнулся Лозовой.

– Фрицам я сыграю вот на этом инструменте, – он показал на автомат, – он голоснише поет. Жаль, не прихватил я с собой своей Мариночки, погулял бы перед боем в овражке, оно б и веселее было вот как товарищу лейтенанту. А что, и мы не левой ногой сморкаемся, и у нас есть зазнобушка, была б Мариночка, сердечко мое, море бы Васе было по колено.

– А, лужа по уши.

– Прекратить разговорчики!

– Есть прекратить!

И разговорчики прекратились. Кто откинулся головой на стенку окопа и прикинулся дремлющим, кто уронив голову в колени, дремал, кто жадно затягивался самокруткой перед тем, как передать ее товарищу.

А через час дремотный притаившийся овраг пришел в движение, послышались сдержанные голоса, сухое осторожное покашливание, шорох подминаемой ногами травы и бурьяна, сухой хруст веток. Алексей Малахов повел свою группу в количестве восьмидесяти человек днищем оврага к лесу, полковник развернул остальных в густую цепь и почти бегом бросил к вражеским траншеям по тесному изволоку восточной отножины. Внизу, на дне оврага было еще тихо, а тут, у Петренко, захлебисто ударили пулеметы, густо рвались гранаты, воздух наполнился грохотом, густыми высокими голосами, истошным криком, руганью, стало светло как днем.

– Ур-р-р-р-а-а- а.

Очумевших, огорошенных внезапным ударом полусонных немцев расстреливали в упор, били прикладами и ножами, ниши забрасывали гранатами, на дне окопов тут и там барахтались в обнимку, хватали один другого за глотки, расчистив путь, выпрыгивали из окопов и блиндажей, бежали в темноту и ночь.

– Липа, за мной! Липа, сюда! – слышался прерывистый хрип лейтенанта Лозового. – Сю-да-а-а…

Немцы быстро опомнились, сообразили в чем дело и вдогонку прорвавшимся ударили пулеметы, мины рвались на каждом метре. В это же время послышался грохот боя и со стороны леса, куда увел свою группу капитан Малахов. До слуха Петренко донеслось глухое, разжиженное расстоянием, р-р-р-а Он огляделся. Разгоряченные боем люди падали в орошенную траву, переводили дыхание. Старшина Непийвода отплевывался кровью.

– Трясьця твоий матери…

– Знамя?

– Е, товарищу полковник, целисенько.

– Потери?

– А, ось, рахуйте, уси тут, мабуть бильш вже нихто не здожине.

Петренко застонал. Вместе с ним было шесть человек. Шесть из сорока трех. Остальных покосили пулеметы и мины уже вдогонку, в спины.

В небе начала проступать предутренняя отбель, надо было спешить уходить подальше, в леса. И полковник глухо приказал.

– Ждать некогда. Пошли. Скоро утро.

Весь день он вел свою группу по лесу в надежде встретиться с группой капитана Малахова или отставшими своими людьми. Но так никого и не встретил