Зимняя рябина

– Наорал? За что наорал?

– Ну… Вроде эта Марина ему нажаловалась… Что ей вроде как некомфортно. Да, мам, да, ей еще и комфорта захотелось при таком раскладе! И как она это себе представляет, интересно? Что я буду с ней на кухне чаи распивать да мило общаться? Я так отцу и сказал – не жди, не будет этого никогда…

– А он тебе что ответил?

– Да захныкал, как маленький… Вроде того, что он тоже ни в чем не виноват, что ты сама его бросила… Я ему говорю – как же бросила-то? Не бросала тебя мама, она за бабушкой ухаживает, и ты это прекрасно знаешь! А он опять лепечет в ответ всякую ерунду… Мол, я пока не могу обо всем этом рассуждать как взрослый мужик… Мол, когда вырастешь, тогда поймешь. Хорошая фраза, да, мам? Вырастешь и поймешь? Да что тут надо понимать, интересно?

– Ты слишком категорично настроен, Матвей. Не надо так. Не забывай, что он твой отец.

– И что, теперь ему все можно, если он отец? – пуще прежнего взвился Матвей, глядя на нее обиженно. – Почему он со мной разговаривает как с мальчишкой? Я давно уже не мальчишка, я взрослый мужик! А он… Что-то там на тему физиологических потребностей объяснять начал… Да я даже слушать его не стал, мам! Просто на следующий день замок в свою дверь врезал. Хороший такой замок, капитальный. Дал ему понять, что у меня теперь своя жизнь, от него отдельная.

– И что, даже на кухню теперь не выходишь?

– Не-а. Не выхожу.

– А завтракаешь как? А ужинаешь?

– В нашей столовке, где я работаю, нормально готовят, мам. Я не хожу голодным, не переживай. Да и Вика меня все время подкармливает…

– Вика – это кто?

– Это моя девушка, мам. Она классная, я тебя потом познакомлю…

– Она учится или работает?

– Учится. В том же институте, где я учился. Мы познакомились, когда она еще абитуриенткой была. Теперь она первокурсница, в общаге живет. И вот что я подумал, мам… Ей трудно там, в общаге. Она такая… Домашняя вся. Деловая, смелая, но домашняя. И если уж такой расклад вышел, то я решил Вику к себе забрать.

– Куда – к себе?

– Ну, в свою комнату! Будем жить вместе… А что? Нормально… Это же моя комната! Если отец эту Марину в дом привел, то почему я не могу привести Вику? А она, между прочим, такая, ей палец в рот не клади! Она еще покажет этой Марине, кто в доме хозяин! То есть хозяйка…

– Ой, Матвей… Даже не знаю, что тебе и сказать… Выходит, ты хочешь привести в дом свою девушку в пику отцу? Но ведь так не должно быть, сам понимаешь…

– Да все я прекрасно понимаю, мам! И не в пику вовсе! Я Вику люблю… У нас с ней все хорошо, правда. Просто так совпало, что немножко как бы… И впрямь назло отцу…

– Ой, не знаю… Может, ты лучше к нам в Снегири переедешь?

– Да как же, мам? Я только-только на работу устроился, еще не закрепился даже как следует, на испытательном сроке сижу! А здесь… Где я здесь работать буду? Дворником у тебя в школе?

– Ну, нашел бы работу… Не такая уж глухомань наши Снегири.

– Не, мам… Да и Вика сюда не поедет… Как она учиться-то будет, сама подумай? И вообще, нельзя так делать! Иначе получится, что отец нас с тобой обоих из квартиры выставит, а сам будет жить в свое удовольствие! Он нас по одной щеке ударил, а мы ему другую подставим? Ну уж нет… Не бывать этому… Посмотрим еще, кто кого!

– Нельзя воевать с отцом, сынок… Нельзя, понимаешь?

– А я и не собираюсь воевать с ним. Я только хочу ему показать, что со мной такой номер не пройдет. Хватит того, что он с тобой так поступил. Тебе трудно, ты вынуждена в Снегирях с бабушкой жить, а он… Никогда этого ему не прощу, никогда!

Она только вздохнула – ну что тут скажешь? Приятно, конечно, что сын за нее так переживает, а с другой стороны… Страшно эти жестокие слова слышать – никогда не прощу. Слова, обращенные к родному отцу. Не должно ведь так быть, не должно…

Следующим утром она провожала его на автобус. Денег дала. Все, что было в кошельке, до копеечки. Когда вернулась домой, мама спросила тихо:

– Что, опять Матвейке деньги сунула, да?

Она только кивнула молча, подумав про себя: какое противное это слово – «сунула». Что-то есть в нем такое – уничижительно-грустное. Хотя и впрямь – ничего веселого в сложившейся ситуации нет…

– Ну чего ты скисла, Ань? Сунула ему денег, вот и правильно! – будто извиняясь, быстро проговорила мама. – Надо ведь парню жить как-то, правда? И на девушку тратиться надо, сама понимаешь. А мы с тобой проживем, не помрем с голодухи… Мне пенсию через три дня принесут, проживем как-нибудь!

Тогда у мамы настроение бодрое было, и голос по-другому звучал. А сегодня… Сегодня скисла вдруг, о смерти заговорила. И даже новость о скором приезде Матвея ее не обрадовала. И у нее тоже в этот вечер все из рук валится… Слава богу, с ужином справилась кое-как, можно нести в комнату, маму кормить…

– Ань! Ты чего там закопошилась? Где у тебя ужин-то? – будто услышав ее мысли, спросила из комнаты мама.

– Сейчас, мам… Все готово, несу уже…

Придвинула стол к маминой кровати, поставила перед ней тарелки с едой. Сама уселась напротив, проговорила почти весело:

– Я такая голодная, мам! С утра ничего не ела. Да еще и на улице похолодало… Еле домой дошла!

Казалось, мама ее не слышала вовсе, по-прежнему сидела, глядя в окно. Потом произнесла тихо:

– Да, холодно сегодня… На Покрова всегда холодно бывает. Вот и еще одна зима пришла…

– Да не зима еще, мам! То есть… Не совсем зима. Ешь, а то остынет…

– Нет, Нюрочка, недалеко до зимы, я знаю. И еще знаю, что не будет у меня этой зимы. Помру я скоро, Нюрочка. Это я к тому говорю, чтобы ты готова была…

– Ну ма-а-а-ам… Ну что ты опять… – жалобно произнесла она, подавшись вперед всем корпусом. – Не надо, мам, ну пожалуйста…

– Не хнычь. Что ты хнычешь, как маленькая. Давай-ка лучше пластинку поставь. Послушать хочу.

– Какую пластинку?

– А сама знаешь, какую. Мою любимую.

– Сейчас поставлю…

Поднялась из-за стола, направилась к проигрывателю, примостившемуся на тумбочке в углу комнаты. Старый был проигрыватель, почти раритетный. Сколько раз они с Ромочкой, помнится, предлагали маме – давай новый купим, современный! А она – ни в какую… Это, говорит, из моей жизни вещь, я к ней привыкла. Да и зачем новый покупать, если этот еще прекрасно работает?

Пластинка быстро нашлась, та самая, мамина любимая. Тоже, можно сказать, раритетная. Тяжелая, с красным бумажным кругом вокруг дырочки. С детства она помнила эту пластинку, помнила наизусть, что на этом красном круге написано. «Концерт Государственного хора русской народной песни под управлением А. В. Свешникова». А после этой надписи названия песен идут. Мамина любимая вторая по счету – «Не корите меня, не браните…»

Пластинка ловко села на свое привычное место, игла угадала пространство меж первой и второй песнями. После короткого шороха послышалась мелодия вступления, и сильный женский голос властно поплыл по комнате:

Не корите меня, не браните,Не любить я его не могла;Полюбивши же, все, что имела,Все ему я тогда отдала…

Никогда, никогда она до конца не понимала, что мама нашла для себя в этой нехитрой песенке, какие такие потаенные силы? И тем не менее… Всегда, когда слышала это вступление, будто преображалась враз, и лицо светлело и разглаживалось, и глаза начинали блестеть, и даже согбенная временем спина выпрямлялась будто… Чудеса, да и только! Наверное, все же какие-то хорошие воспоминания просыпались и оживали – те самые, из прошлой жизни. Может, мама о муже своем вспоминала… То есть об отце ее, которого она никогда не видела. Как ни выспрашивала маму о нем, ничего толком так и не вызнала. Была, была тут какая-то тайна… Может, эта самая тайна и вызывала в маме такие чудесные преображения, когда лилось по комнате это горестно-эмоциональное «не корите меня, не браните»?

Слова второго куплета мама всегда подхватывала фальцетом, выпевала их громко, с чувством:

Посмотрите, что стало со мною,Где девалась моя красота?Где румянец, что спорил с зарею,Где волнистых волос густота?

Помнится, в детстве ей очень хотелось поправить маму, вставить свое недовольное словцо – неправильные, мол, у песни слова-то, мам! Нельзя так говорить – где девалась моя красота! Надо говорить – куда девалась…

Хотелось, но так и не поправила ни разу. Чувствовала, что не надо. Потому что в данном конкретном случае оно так и было – где девалась моя красота. Вот и сейчас… Глянула на маму и обомлела – какая она красивая все-таки! Несмотря на немощь и старость – красивая! И вся звонкая такая… Будто сейчас подскочит с кровати, поведет плечами, запоет еще громче… Посмотрите, мол, как мне моя старость к лицу!

Не подскочит, к сожалению. И даже просто не встанет. Три года уж не встает…

Пластинка кончилась, игла зашипела на ее пустом поле жалобно. И мама тут же сникла, отвернулась к окну, снова проговорила тихо:

– Помру я скоро, Нюрочка… И не спорь со мной, не сердись. Ты ж знаешь, что я не люблю болтать попусту. И потому мне бы поговорить с тобой надо, Нюрочка… Рассказать все, как есть…

– О чем рассказать, мам? – спросила она осторожно.

– Да об отце твоем рассказать… Помнишь, как ты в детстве все у меня выспрашивала про отца-то? А я отмалчивалась… Вот, пришла пора, стало быть.

– Но он… жив, мам?

– Надеюсь, что жив. Я и сама этого не знаю. Но сердцем чувствую – жив пока…

– Почему пока?

– Да сама не знаю, чего это мне взболтнулось. Хотя… Как ты там по-умному говоришь? Что-то про нужную оговорочку…

– Оговорочка по Фрейду? Ты это имеешь в виду?

– Во-во. По этому самому Фрейду и есть, стало быть. Не знаю, что за мужик, но, видать, шибко был умный, зараза. Правильно все определил: что язык сболтнул не подумавши, то на самом деле и обстоит. Если сказала – жив пока, значит, пока и есть. Значит, тоже скоро помрет… Может, у нас на роду так написано, как в сказке… Счастливо жили, мол, и умерли в один день…

– Но как же – счастливо жили… Если вы с отцом и не жили… Как так-то, мам?

– А вот так, Нюрочка. Об этом и хочу тебе рассказать. Пришло время… И не перебивай меня, просто сиди и слушай.

– Да я слушаю, мам, слушаю…

И в такой важный момент – стук в дверь! Как же некстати! И у мамы на лице досада видна, и голос прозвучал грустно-насмешливо:

– Иди… Опять твой кавалер заявился, наверное. Вот же, и поговорить не дал, шельмец…

– Он не шельмец, мам… Он добрый хороший человек. Просто всегда и везде бывает некстати. Так получается почему-то. Сама не знаю, почему…

– И все равно – не люблю я этого твоего! Не лежит душа. И все тут! Уж прости, говорю как есть!

Она и сама знала, что мама недолюбливает ее коллегу – школьного учителя физики Николая Николаевича. И это немудрено было, потому что любить, по большому счету, этого человека было трудно. Слишком уж скучен был. Зануден. Как мама про него говорила – тот самый, который из футляра. Она ее поправляла:

– У Чехова рассказ называется «Человек в футляре», мам. Но тут я с тобой не согласна, вовсе Николай Николаевич на чеховского Беликова не похож… Скорее он на Ипполита Ипполитовича похож. Помнишь, я тебе читала рассказ того же Чехова «Учитель словесности»?

– Помню, помню… Это который либо молчал, либо говорил о том, что и без него все прекрасно знают. Волга впадает в Каспийское море, лошади кушают овес и сено?

– Ну и память у тебя, мам…

– Так слава богу, из ума не выжила еще! Ноги не ходят, потому все силы в голову идут! Иди и открывай дверь своему Ипполиту Ипполитовичу, заждался уже, наверное. Кавалер…

Николай Николаевич и впрямь проявлял к ней неуклюжий интерес. И все в школе это давно поняли. И ожидалось, что они вроде как должны и обязаны теперь «соединить в одно целое одинокие судьбы», как высокопарно выразилась однажды директриса Нелли Максимовна. И завуч Александра Антоновна ее в этом поддерживала и не раз намекала ей, что давно пора взять инициативу в свои руки. Потому что сам Николай Николаевич никогда не осмелится сделать решительный шаг.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.