Чёрный самурай

Глава 1: Казнь техникой мёртвых

Десять лет тишины разбил звук одного удара.

Не громового, не яростного, а точного, как удар мастера-краснодеревщика, расщепляющего драгоценное полено вдоль волокон. Звук был приглушённым, почти вежливым – короткий свист разрезаемого воздуха и едва уловимое шуршание, когда лезвие прошло сквозь шелковую ткань, кожу, плоть и между рёбер, чтобы найти то, что искало. Всего один удар.

Рэн узнал его, даже не видя тела.

Он стоял на краю внутреннего сада покоев советника Ёситаки, впитывая детали утра, ещё не осквернённого криками. Его старый нос, который много лет назад мог уловить запах страха за сотню шагов, теперь улавливал лишь запах влажного песка после ночного дождя, аромат цветущей османтус-сливы и… что-то ещё. Металлическую ноту, но не кровь. Что-то водянистое, почти стерильное.

«Ласточкина слеза», – прошептал он про себя, и слова повисли в воздухе, как призрак.

Техника, не имевшая официального названия в свитках боевых искусств. Та, что передавалась шёпотом в тёмных коридорах школ кэн-дзюцу. Удар, при котором лезвие входит под специфическим углом между четвёртым и пятым ребром слева, минуя основную костную защиту, чтобы пронзить сердце снизу вверх. Смерть наступала почти мгновенно, но не от массивной кровопотери, а от мгновенного прекращения работы органа. Говорили, что жертва даже не успевала понять, что убита, – только чувствовала странную прохладу в груди, будто глотнула зимнего ветра, а затем – тьму. Создатель этой техники, самурай по прозвищу Курозан – Чёрный – был публично обезглавлен на главной площади десять лет, три месяца и четырнадцать дней назад. Рэн знал это, потому что присутствовал. Потому что подписал протокол освидетельствования тела.

И теперь эта техника, эта подпись из прошлого, вернулась.

– Рэн-доно, – к нему приблизился молодой офицер стражи, его лицо было бледнее утреннего тумана. – Они… они ждут вас внутри.

Рэн кивнул, не глядя на него. Его взгляд скользил по отполированным до зеркального блеска половицам веранды, по идеальному гравию сада, по безупречной струйке воды в каменном цукубаи. Ни следов борьбы. Ни намёка на вторжение. Мир, застывший в совершенной гармонии, если не считать того, что в его центре лежал мёртвый человек.

Он вошёл в покои.

Воздух здесь был гуще, пропитанный запахом дорогих благовоний сандала и чем-то сладковато-тяжёлым – запахом открытых внутренностей, который Рэн ненавидел всей душой, но который стал частью его жизни, как тень частью тела. Комната была просторна и аскетична, в соответствии с декретами о «простой жизни для слуг народа». Простой жизни, которая включала в себя шёлковые свитки династии Мин, лаковую панель с изображением летящих журавлей и небольшую, но бесценную коллекцию чайных чашек.

Советник Ёситаки лежал лицом вверх перед низким столиком для письма. Он был одет в ночное кимоно из тёмно-синего шелка. Выражение его лица было странно безмятежным – лёгкое удивление, будто он только что услышал неожиданную, но интересную новость. Если бы не аккуратное, почти невидимое на тёмной ткани пятно размером с монету над левой стороной груди, можно было бы подумать, что он задремал за работой.

Но Рэн видел больше. Видел, как неестественно плоско лежало тело, как расслаблены были пальцы на руке, откинутой в сторону. Видел тончайшую линию, проступившую на шелке вдоль разреза, который был так мал, что его можно было принять за складку. Удар был нанесён сверху, когда жертва сидела. Быстро, без предупреждения.

– Вода, – сказал Рэн, не отрывая глаз от тела.

– Простите, доно? – переспросил капитан стражи, грузный мужчина с лицом, на котором беспокойство боролось с раздражением.

– Из раны вытекла вода. Не кровь. Посмотрите на пол.

Все посмотрели. Вокруг тела, на темном полированном дереве, лужа была не алой, а прозрачной, с лёгким розоватым оттенком. Она отражала свет сёдзи, делая пол похожим на кусок мокрого янтаря.

– Как это… – начал капитан.

– «Ласточкина слеза», – оборвал его Рэн. – Лезвие проходит так чисто и быстро, что сердце останавливается раньше, чем оно успевает выбросить кровь в аорту под давлением. А в грудинной полости всегда есть небольшое количество жидкости. Она и вытекает. Крови почти нет. Это не убийство в гневе. Это хирургическая процедура.

Он опустился на колени рядом с телом, игнорируя испуганный вздох капитана. Его старые колени хрустнули, напоминая о годах, проведённых в сырых подземельях и на холодных каменных полах залов суда. Он не был врачом, но за десятилетия работы следователем при дворе он видел достаточно смертей, чтобы написать энциклопедию о способах покинуть этот мир.

Его взгляд скользнул по столу. Бумаги, аккуратно разложенные. Кисть, положенная на подставку. Чернильница, закрытая. Ничего не опрокинуто. Ничего не сдвинуто с места. Убийца вошёл, ударил и ушёл. Или жертва знала его и не воспринимала как угрозу до самого последнего мгновения.

И тогда он увидел это.

На стене, в самой луже вытекшей жидкости, лежала смятая, размокшая бумажка. Рэн аккуратно подцепил её кончиком бамбуковой палочки для еды, которую всегда носил с собой. Бумага начала расползаться, но изображение ещё можно было разобрать. Грубая, лубочная гравюра, отпечатанная на дешёвой, серой бумаге. Такие продавали в трущобах за гроши уличные торговцы. На ней был изображён стилизованный силуэт воина в устрашающих, рогатых доспехах – образ, более мифический, чем реальный. В его руке – длинный, изогнутый клинок. А внизу, жирным, неумело начертанным иероглифом: 義 – «ги». Справедливость. Долг. Правосудие.

Чёрный самурай. Легенда, которая не должна была вернуться.

– Что это? – прошипел капитан, приближаясь.

– Памятка, – мрачно сказал Рэн, кладя гравюру на чистый лист бумаги. – Визитная карточка. Или вызов.

В комнате повисло тяжёлое молчание. Все знали, кто такой Ёситаки. Его прозвища шептались по кабакам и баням: «Паук в шелках», «Кровосос с улыбкой». Он был главой комиссии по городскому строительству. После великого пожара пять лет назад, уничтожившего трущобы «Нижнего города», были выделены огромные средства на восстановление. Новые дома так и не были построены. Вместо них вырос ипподром и несколько публичных домов для элиты. Ёситаки же приобрёл новую загородную виллу. Расследования вязли в паутине связей, свидетели исчезали или меняли показания. Закон оказался бессилен перед изощрённой алчностью и властью.

И вот закон, в виде одного точного удара, нашёл его.

– Это он, – тихо сказал один из стражников, молодой парень с широко раскрытыми глазами. – Чёрный самурай. Дух. Он вернулся, чтобы судить…

– Заткнись! – рявкнул капитан, но в его голосе была та же трещина страха. – Это какой-то шутник! Подражатель! Чёрный самурай мёртв!

Рэн медленно поднялся. Его спина болела. В воздухе висели невысказанные слова, тяжёлые, как свинцовые слитки. Все смотрели на него. На бывшего следователя высшего ранга, того самого, кто вёл дело Чёрного самурая десять лет назад. Кто допрашивал его в подземной тюрьме. Кто присутствовал при казни.

– Капитан, – сказал Рэн, и его голос, тихий и хриплый от лет и выпитой в одиночку сакэ, перерезал напряжение. – Оцепите весь квартал. Опросите слуг, но не пугайте их. Ищите незнакомцев, но также обратите внимание на тех, кто приходил регулярно – торговцев, монахов, чиновников. Убийца знал распорядок дня и layout покоев. Проверьте, не было ли среди ночных стражей новых лиц или тех, кто отлучался с поста. И… – он сделал паузу, – найдите мне всё, что есть в архивах по делу Курозан. Всё. Даже то, что было засекречено.

– Но архив Тайного приказа… – начал капитан.

– Особенно из архива Тайного приказа, – не оставил места для возражений Рэн. – И скажите вашему начальству, что, если они хотят найти того, кто носит это имя, им придётся разбудить прошлое. А прошлое, – он бросил последний взгляд на безмятежное лицо Ёситаки и мокрую гравюру на столе, – имеет привычку являться с очень острым клинком.

Он вышел из комнаты, оставляя за собой шепотки и смятение. Утренний воздух больше не казался чистым. Он был наполнен призраками. Призраком техники, которая должна была умереть. Призраком человека, которого он отправил на плаху. И призраком правосудия, которое, похоже, нашло новый, страшный путь в мир, где закон стал игрушкой в руках таких людей, как Ёситаки.

Рэн шёл по пустынным утренним улицам, ведущим от квартала знати к его лачуге в Нижнем городе. В его ушах снова звучал тот тихий, точный свист удара. Не звук мести. Звук напоминания. Он думал о протоколе казни, о своём аккуратном иероглифе под описанием обезглавленного тела. О том, как твёрдо он тогда верил в систему, в закон, в процедуру.

Теперь, десять лет спустя, оказавшись по другую сторону закона – изгнанным, лишённым имени, живущим в грязи тех, кого он когда-то должен был защищать, – он смотрел на мир иначе.

И этот мир только что получил чёткий сигнал: когда закон безмолвствует, вступает в дело Чёрный Самурай. Кем бы он ни был – демоном, призраком или просто очень умелым человеком с очень старыми счётами.

Рэн зашёл в свою конуру, пропахшую плесенью, дешёвым табаком и тоской. В углу, завернутый в грубую ткань, лежал единственный предмет, который он сохранил из прошлой жизни. Не свой служебный меч, не фамильный герб. А чёрный, слегка оплавленный кусок лакированной стали – фрагмент наплечника от доспехов, найденный на месте первого преступления Чёрного Самурая, того, с которого всё началось много лет назад. Он взял его в руку. Металл был холодным, как кость из глубины могилы.

Снаружи, над пробуждающимся городом, медленно рассеивался туман. Но Рэн знал – другая тьма, густая и несущая в себе запах полынного дыма и старой крови, только что сдвинулась с места. И она направлялась в самое сердце страны, где честь давно стала товаром, а правосудие – сюжетом для дешёвых гравюр.

Охота, которую он надеялся никогда не начать, началась.

Глава 2: Бывший следователь

Рэна разбудили не столько гонцы, сколько тяжёлое молчание прошлого. Оно всегда жило с ним в этой комнатке, плотное, как влажный воздух перед грозой, но сегодня оно сгустилось до состояния физического присутствия. Он открыл глаза ещё до того, как в переулке послышались осторожные шаги, ещё до того, как призрачный свет раннего утра пробился сквозь щели в покосившейся стене. Он лежал на жёстком татами, в котором давно завелись насекомые, и смотрел в потолок, покрытый паутиной и копотью. В ушах всё ещё звучал тот тихий, влажный хлюп – не звук удара, а звук, с которым вода из грудной полости Ёситаки растеклась по отполированному полу. Звук «Ласточкиной слезы».

Он жил не на окраине, а в самой густой, вязкой грязи столицы, в сердце того, что с легкой насмешкой вельмож называли «Нижним городом», а обитатели – просто «Трясиной». Здесь не было ни широких улиц, ни садов за стенами, ни хоть какого-то намека на порядок. Дома, скорее похожие на сараи, лепились друг к другу, образуя лабиринт из гниющего дерева и плесневелой глины. Канализации не существовало, и все отходы жизни, человеческие и бытовые, стекали по открытым канавам вдоль узких проходов, создавая устойчивое, кислое амбре, въевшееся в каждую щель, в каждую пору. Здесь честь была абстрактным понятием, уступающим чашке липкого, плохо промытого риса, паре медяков на похлёбку или ночи под крышей в сезон дождей. Здесь выживали, а не жили. И именно здесь, в этом болоте безысходности, бывший старший следователь Приказа Внутренних Расследований, самурай седьмого ранга Куросаки Рэн, нашёл своё последнее пристанище.

Его лачуга, затерянная в глубине тупикового переулка за публичным домом «Алая Ива», пахла дешёвой сакэ, прогорклой пылью и старыми свитками. Запах был многослойным, как сам Рэн. Сверху – резкий алкогольный перегар, следы вчерашнего (и позавчерашнего) бегства от мыслей. Под ним – вечный запах сырости и разложения, исходивший от стен. И глубже всего, в самой основе – сладковатый, терпкий запах старой бумаги и туши, запах знаний, которые стали бесполезны, как сломанный меч.

Он поднялся, кости его проскрипели в унисон скрипучим половицам. Комнатка была крошечной: три шага в длину, два в ширину. В углу – груда завёрнутых в ткань свитков, его личный архив, вынесенный им в ночь изгнания. Рядом – потёртый деревянный сундук с единственным приличным кимоно, которое он надевал только в случае крайней нужды. На низком, покосившемся столике стояла глиняная бутыль из-под сакэ, опрокинутая чашка и разбросанные обглоданные рыбьи кости. И стопка дешёвой бумаги, на которой его почерк, когда-то каллиграфически чёткий, теперь выводил неясные, обрывистые заметки, фрагменты воспоминаний, смутные догадки. Расследования, которое никому не нужно, кроме него самого.

Рэн подошёл к треснувшему тазу с застоявшейся водой, плеснул на лицо. Вода была тёплой, затхлой. Он посмотрел на своё отражение в луже на полу – смутная тень с проседью в давно не стриженных волосах, запавшими глазами, в которых жила усталость, превосходившая его пятьдесят с небольшим лет. Лицо следователя, умевшего когда-то читать малейшую дрожь века, выдающую ложь, теперь было маской равнодушия, натянутой на череп. Он растирал ладонью шрам на левом предплечье – не боевой, а полученный от раскалённой докрасна печати, которую он сам приложил к заключительному отчёту по делу Курозан. Печать, ставившая точку. Или точку с запятой, как выяснилось теперь.

Шаги в переулке замерли у его двери. Не грубые, не топочущие – осторожные, но тяжёлые. Не шаги сборщика податей или уличного торговца. Шаги человека, привыкшего к власти, но вынужденного ступать по грязи. Рэн не шевельнулся. Он ждал.

Стук в дверь был негромким, но настойчивым: три отчётливых удара костяшками пальцев.

– Входи, – сказал Рэн, не поворачиваясь.

Дверь, плохо пригнанная к косяку, скрипнула. В щель проник поток более холодного, чуть менее зловонного воздуха с улицы, а затем – фигура в длинном, темно-сером плаще с капюшоном. Человек был крупным, широким в плечах. Он вошёл, с трудом уместившись в крошечном пространстве, и сразу же запер дверь на засов изнутри. Движение было профессиональным, быстрым. Только тогда он откинул капюшон.

Рэн узнал его, хотя и не видел много лет. Капитан Усиро Масато, начальник третьего отряда Дворцовой стражи. Его лицо, когда-то открытое и прямодушное, теперь обрюзгло, обросло жёсткой щетиной, а под глазами залегли тёмные, усталые мешки. Но глаза… глаза были прежними. Жёсткими, наблюдательными, как у сторожевого пса. Именно эти глаза и выдали его. В них читалось не презрение к трущобам, а глубокая, личная тревога, граничащая со страхом. И что-то ещё – стыд. Стыд за то, что он здесь, за то, зачем пришёл.

– Рэн-сама, – произнёс Усиро. Титул «сама» прозвучал неуклюже, почти насмешливо в этих стенах, но в голосе капитана не было насмешки. Было формальное, почти ритуальное признание прошлого.

– Капитан Усиро, – кивнул Рэн, не предлагая сесть. Сесть было некуда. – Дворцовая стража зашла так далеко в поисках контрабандистов? Или у «Алой Ивы» нашли нелицензированное сакэ?

Усиро пропустил колкость мимо ушей. Он вытащил из-под плаща не официальный свиток с печатями, а небольшой, туго свёрнутый листок плотной бумаги. Он протянул его Рэну.

– Вам стоит это прочесть. Пока никто не видел, что я принёс его сюда.

Рэн развернул листок. Это была внутренняя сводка для начальства стражи, краткое описание убийства советника Ёситаки. Без эмоций, без подробностей. Но в конце, отдельной строкой, стояла приписка, сделанная другим, более нервным почерком: «Техника удара соответствует описанию в закрытом деле № 447-З («Курозан»). Исполнитель – К. Рэн (ныне лишённый статуса) подтвердил идентификацию на месте».

Он медленно поднял взгляд на Усиро.

– И что? Вы принесли мне мою же цитату в качестве утреннего приветствия?

– Приказ, – коротко сказал Усиро. Его глаза блуждали по лачуге, по свиткам, по пустой бутылке, цепляясь за всё, кроме взгляда Рэна. – Он неофициальный. Его не будет в реестрах. Его… вам передаю я.

Рэн ждал. Он знал, что будет дальше. Он чувствовал это в воздухе, в напряжённой спине капитана, в тишине, которая гудела между ними.

– Ты знаешь эту технику, – наконец выдавил Усиро, опуская формальности. Его голос стал тише, но от этого слова стали только тяжелее. – Ты видел, как он умер. Твои глаза видели то, что не видел больше никто. Теперь кто-то снова носит это имя. Кто-то убил Ёситаки «Ласточкиной слезой» и оставил эту… эту мерзость. – Он кивнул на листок в руках Рэна, хотя имел в виду гравюру.

– И что? – повторил Рэн, делая шаг ближе. Запах дешёвого мыла и конского пота, исходивший от капитана, смешался с запахом лачуги. – Вы думаете, я его спрятал десять лет назад? Или вырастил преемника в этом великолепии? – Он широко развёл руками, указывая на гниющие стены.

– Не смейся, – прошипел Усиро, и в его голосе впервые прорвалась злость. – Я не из тех, кто верит в призраков. Но я видел тело Ёситаки. Я видел… эту воду вместо крови. Это не шутка уличного бандита. Это заявление. И те, кто наверху, – он мотнул головой в сторону дворцового холма, – они в панике. Не из-за смерти паука Ёситаки. Черт с ним. Они боятся, потому что понимают: если техника вернулась, если имя вернулось… то, возможно, вернулся и человек. Или его дух. Или его идея. А идеи, Рэн, убить сложнее всего.

Рэн молчал, изучая лицо капитана. Тот боялся. Но не убийцы. Он боялся последствий. Боялся, что кто-то начнёт копать. Боялся того, что может всплыть.

– Почему я? – спросил Рэн наконец. – Я – никто. Лишённый имени, клана, положения. Моё слово ничего не стоит. Мои выводы будут высмеяны. У вас есть целый Приказ следователей, молодых, с острыми глазами и чистыми руками.

– Именно поэтому ты, – резко сказал Усиро. – Потому что ты – никто. Потому что твоё имя уже в грязи. Если ты начнёшь копать и наткнёшься на… на то, что не следует трогать, тебя можно будет отозвать. Отрицать. Объявить сумасшедшим, пьяницей, который выдумал конспирацию, чтобы вернуть себе благосклонность. Молодые следователи с чистыми руками… у них есть будущее. Их нужно беречь. А ты… – Он не договорил, но смысл висел в воздухе: А ты уже отходы. Идеальный инструмент для грязной работы.

Рэн почувствовал, как знакомое, холодное бессилие поднимается по его горлу. Он не удивился. Он ожидал чего-то подобного. Но всё равно – удар пришёлся точно, как «Ласточкина слеза».

– А если я откажусь? – спросил он, и его голос прозвучал удивительно спокойно.

Усиро вздохнул. Он потянулся в другой карман плаща и вытащил небольшой, тряпичный мешочек. Звякнув, он бросил его на стол рядом с бутылкой. Звук был характерный – нежный перезвон серебра.

– Это – на расходы. Не из казны. Из… личных фондов определённых лиц, заинтересованных в тихом решении. Если ты найдёшь подражателя, уличного фанатика, и докажешь, что это не он… что Чёрный самурай мёртв и останется мёртвым… будет ещё. Вдвое. Достаточно, чтобы выбраться отсюда. В какой-нибудь прибрежный городок. Жить спокойно.

Рэн посмотрел на мешочек, потом на Усиро.

– А если я найду не подражателя? Если я найду его? Настоящего?

Глаза капитана сузились. В них мелькнуло что-то твёрдое, почти жестокое.

– Тогда твоя задача – остановить его. Любой ценой. И снова похоронить правду вместе с ним. Понял? Любой ценой. Найди того, кто носит его имя. И закрой это дело. Навсегда.

Он повернулся, чтобы уйти, накидывая капюшон.

– У тебя есть доступ к архивам? – бросил ему вдогонку Рэн.

Усиро остановился, не оборачиваясь.

– Будут оформлены временные пропуски в публичный архив. На имя мелкого переписчика. Ничего из Тайного приказа. Ничего под грифом «Только для высших чинов». Считай, что тебе дали лопату и велели копать в песочнице, пока взрослые решают настоящие проблемы.

– А если мне понадобится больше?

– Тогда ты сам станешь проблемой, – сухо ответил Усиро. И вышел, бесшумно закрыв за собой дверь.

Рэн остался один. Тишина вернулась, но теперь она была иной. Она была заряжена. Он подошёл к столу, взял мешочек, взвесил его на ладони. Серебро. Цена его возвращения в строй. Цена его молчания. Цена продолжения лжи.

Его взгляд упал на свёрток в углу. Он опустился на колени перед ним, развязал верёвки. Пахнуло старой бумагой и пеплом. Он вытащил не сверху, а из самой глубины – тонкую папку, перетянутую шнуром и опечатанную восковой печатью. Печать была сломана давно, им самим. На обложке выцвели иероглифы: «Дело № 447-З. Курозан. ОБЕЗГЛАВЛЕН. Дело закрыто».

Он развязал шнур. Внутри были не только официальные протоколы. Были его личные заметки, сделанные в те дни, когда он ещё верил, что правосудие – это прямая линия от преступления к наказанию. Вопросами, на которые он не нашёл ответов. Нестыковками. Фразами, сказанными осуждённым во время допросов, которые тогда казались бессвязным бредом, а теперь, через призму десяти лет, обретали зловещий смысл.

«Вы рубите голову цветку, но корень уже дал побеги в тени.»

«Имя – это всего лишь одежда. Её можно снять. И надеть.»

«Вы верите в закон, следователь? Интересно, во что вы будете верить, когда он предаст вас.»

И последнее, что Курозан сказал ему прямо перед тем, как палач поднял меч:

«Не ищи меня среди мёртвых, Рэн-сама. Ищи среди живых, которые уже похоронили свою совесть. Я буду там.»

Рэн откинулся на пятки, закрыл глаза. В голове звучали два голоса. Голос Усиро: «Найди того, кто носит его имя. И закрой это дело». И голос из прошлого, спокойный, ледяной голосу Курозан: «Ищи среди живых, которые уже похоронили свою совесть».

Он открыл глаза. Его взгляд упал на чёрный обломок доспеха, лежавший рядом со свёртком. Он взял его в руку. Холодный, шероховатый, безмолвный свидетель.

Кто-то постучал в дверь снова. На этот раз робко, неуверенно. Рэн спрятал папку и обломок, сунул мешочек с серебром за пазуху.

– Входи.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулось испуганное, худое лицо мальчишки лет двенадцати – Коши, посыльного из «Алой Ивы».

– Рэн-дзи… – запинаясь, начал мальчик. – Там… там в переулке за углом… нашли ещё одного. Мёртвого.

Рэн почувствовал, как холодная тяжесть опускается ему в желудок.

– Кого?

– Старика Гэнзо. Того, что собирал… ну, рассказы. Про Чёрного самурая. Он… он сидел у своей двери. С лицом… будто испугался до смерти. И у него в руке… такая же бумажка с чёртом. Её все уже видели.

Рэн вскочил на ноги. Старик Гэнзо. Уличный сказитель, болтун, который за чашку риса или глоток сакэ готов был рассказать любую историю, правдивую или вымышленную. В последние дни он собирал и пересказывал слухи о возвращении Чёрного самурая, приукрашивая и без того жуткие истории. И вот теперь он мёртв. Не от «Ласточкиной слезы». От страха. Но с той же «визитной карточкой».

Это было послание. Не только власть имущим. Это было послание ему, Рэну. Тому, кто начал смотреть в прошлое.

Охота началась по-настоящему. И первым ходом охотника было показать, что он видит тебя. Что он знает, кто ты. И что он не остановится.

Рэн выбежал из лачуги, толкая перед собой перепуганного Коши. В переулке уже собиралась кучка зевак, мрачная и возбуждённая одновременно. На пороге одной из таких же покосившихся лачуг сидел, прислонившись к косяку, тощий старик с открытым ртом и закатившимися глазами. В его скрюченных, закостеневших пальцах была зажата смятая гравюра. Ветер шевелил края бумаги, и силуэт воина в рогатых доспехах словно оживал, танцуя в такт всеобщему ужасу.

Рэн стоял и смотрел. И тихо, так, чтобы слышал только он сам, повторил приказ, который теперь стал его судьбой:

– Найди того, кто носит его имя.

Но вопрос теперь звучал иначе: кто кого найдёт первым?

Глава 3: Первый след – пепел

Смерть старика Гэнзо не собрала толпу золочёных шлемов дворцовой стражи. Не прибыл капитан Усиро с закутанными в плащи помощниками. На кривую, заваленную мусором улочку «Кривого колодца» явился лишь один городской стражник, тощий и вечно невыспавшийся, который, увидев тело, скривился, махнул рукой и пробормотал: «Старый дурак, сердце, наверное. Запишите в книгу, и чтобы к вечеру убрали». И ушёл, поспешно свернув за угол, будто смерть была заразной.

Но народ уже стекался. Жители Трясины редко видели зрелище, не требующее оплаты. Они стояли, обступив узкое пространство перед лачугой сказителя, и шептались. Их шепот был густым, как бульон из костей: «Чёрный самурай… он здесь… он за болтунами ходит… видел его призрак в тумане… слышал, как по крыше ступал, легче кошки…»

Рэн оттолкнул нескольких зевак и присел на корточки перед телом. Дежавю накрыло его тяжёлой, липкой волной. Не потому, что он видел Гэнзо раньше – он лишь изредка слушал его бредни, расплачиваясь глотком сакэ. Дежавю было стилистическим. Театральным.