Чёрный самурай

Старик сидел, скрючившись на пороге, прислонившись к гнилому косяку. Его рот был открыт в беззвучном крике, глаза закатились, оставив лишь белёсые щёлки. Но поза была… почти аккуратной. Его худые ноги были сложены, как у монаха во время медитации, а руки лежали на коленях, пальцы сведены судорогой вокруг смятой гравюры. Его потрёпанное кимоно было поправлено, складки лежали ровно. Никаких следов борьбы, никакого насилия. Только чистый, неразбавленный ужас, застывший в момент последнего удара сердца.

«Не «Ласточкина слеза», – мысленно констатировал Рэн. Сердце, истерзанное годами плохой еды и дешёвого алкоголя, просто не выдержало. Но что заставило его остановиться? Что увидел или услышал старик в ту ночь?

Это была не копия убийства Ёситаки. Это был… ремейк. Более дешёвый, уличный, но с теми же ключевыми элементами: символ, оставленный на виду, неестественная, почти церемониальная обстановка смерти. Убийца советника был хирургом. Тот, кто напугал до смерти Гэнзо, – режиссёром. Или постановщиком.

Рэн заставил себя оторвать взгляд от застывшей маски страха и осмотрелся. Лачуга Гэнзо была даже меньше его собственной. Внутри царил хаос: груды тряпья, горшки с засохшими остатками еды, разбросанные обрывки бумаги с каракулями – вероятно, сюжеты для его сказов. Ничего ценного. Ничего, что стоило бы украсть.

И тогда он увидел нишу.

Она была встроена в стену рядом с входом – маленькое, почерневшее от времени и копоти углубление, импровизированный ками-до для подношений домашним духам или просто для того, чтобы жечь щепки для скудного тепла. Внутри лежала маленькая кучка пепла. Свежего, ещё тёплого пепла.

Рэн приблизил лицо. Запах ударил в нос – едкий, горьковатый, с отчетливыми нотами полыни и ещё чего-то, похожего на сушёные грибы. Не сладкий, удушающий аромат дворцового ладана или сандала, которым окуривали покои Ёситаки. Это был запах трущоб. Запах отчаяния. Дешёвые благовония, которые продавали слепые торговцы у городских ворот – спрессованная пыль, опилки, ароматические травы низшего сорта и всегда, всегда полынь, чтобы отогнать голодных духов и болезни. Их жгли, когда в доме был больной. Или умирающий. Или когда хотели очистить пространство от скверны.

Рэн осторожно коснулся пепла кончиком пальца. Он был мелким, однородным – палочка сгорела полностью, до самого основания, что означало, что её не гасили, а дали догореть. Кто-то зажёг её здесь, у порога. Стоял и смотрел, как тлеет огонёк, как поднимается горький дым. Молился? Медитировал? Совершал ритуал?

Он осмотрел нишу внимательнее. На чёрном от сажи камне он заметил несколько крошечных, почти невидимых царапин. Свежих. Будто что-то было прикреплено к стене над пеплом, а затем снято. Возможно, та самая гравюра? Но зачем прикреплять, а затем снимать и вкладывать в руку мертвеца?

Мысли кружились в голове, пытаясь сложиться в картину. Убийца Ёситаки вошёл во дворец, совершил безупречное, тихое убийство и ушёл, оставив знак. Здесь, в трущобах, всё было иначе. Более… лично. Убийца (или запугиватель) пришёл к старому, беззащитному человеку. Зажёг благовоние. Совершил что-то, что заставило сердце Гэнзо разорваться от страха. Аккуратно поправил его одежду, вложил в руку знак. Возможно, даже посидел рядом, наблюдая, как умирает старик. А затем ушёл в ночь.

Это был не просто акт устрашения. Это было послание. И оно было адресовано не власти, не городу. Оно было адресовано… кому?

Рэн вышел из лачуги, отряхивая пепел с пальцев. Толпа затихла, уставившись на него. Он для них был загадкой – опустившийся пропойца, который, однако, умел читать и иногда говорил странные, умные вещи. А теперь он копошился вокруг мёртвого тела, как знающий человек.

– Коши! – позвал Рэн мальчишку, который всё ещё жался у стены. – Кто видел Гэнзо последним? И когда?

Мальчик переступил с ноги на ногу, нервно глотая.

– Вчера вечером, дзи… Он был в «Рыбьем хвосте», рассказывал… – Коши замялся.

– Рассказывал что?

– Про чёрного самурая. Что тот вернулся не просто так. Что у него есть… список. И что он судит не только вельмож. Что он смотрит и сюда, в Трясину. На тех, кто… ну… – Мальчик покраснел.

– Кто предал своих? Кто наживается на своих же? – спокойно подсказал Рэн.

Коши кивнул, испуганно озираясь.

– Он назвал кого-то? Конкретно?

– Нет, дзи… Только намёки. Говорил, что крысы, которые едят из кормушки лордов, тоже получат по заслугам. Пил много. Был… возбуждённый. Потом ушёл, бормоча что-то про «он уже близко» и про «запах полыни». Мы думали, это он так, для страху…

Запах полыни.

Рэн снова взглянул на нишу. Ритуал с благовониями был не просто фоном. Это была часть спектакля. Аромат, который предварял визит. Как визитная карточка, но для обоняния.

– Спасибо, Коши. Молодец.

Рэн сунул руку в карман, нащупал медную монету из мешочка Усиро и протянул мальчику.

– Купи себе лепёшку. И молчи о том, что я спрашивал. Особенно о благовониях. Понял?

Мальчик схватил монету, кивнул с такой энергией, будто голова вот-вот отвалится, и юркнул в переулок.

Рэн остался один с телом и шепчущей толпой. Он понимал логику. Гэнзо был не случайной жертвой. Он был громкоговорителем. Он распространял слухи, раздувал миф. И, возможно, знал слишком много. Или начал догадываться. Его смерть была двойным сигналом: для таких же болтунов – замолчите; и для Рэна – я здесь, в твоём мире, в грязи, из которой ты пытаешься смотреть наверх. Я вижу тебя.

Он повернулся, чтобы уйти, и его взгляд упал на сточную канаву у противоположной стены. В чёрной, вонючей жиже что-то блеснуло. Тускло, серебристо. Рэн, преодолевая отвращение, опустился на колени и сунул руку в холодную слизь. Его пальцы нащупали маленький, плоский предмет. Он вытащил его и протёр о штаны.

Это была монета. Но не обычная. Это была старинная монета, отчеканенная ещё при предыдущем сёгунате, с квадратным отверстием посередине. Такие уже давно не были в ходу. Но это было не самое странное. Монета была проткнута. Аккуратно, точно в центре, её пронзил тонкий, острый шип, похожий на иглу дикобраза или обломок заточенной кости. Она была превращена в своеобразную булавку или амулет.

Рэн поднял голову, оглядев стену над канавой. И увидел его. Примерно на уровне глаз, в щель между двумя гниющими досками, был воткнут ещё один такой же шип. А на нём – приколота крошечная, свёрнутая в трубочку полоска дешёвой бумаги.

Сердце Рэна забилось чаще. Он вытащил бумажку. Она была промокшей, но чернила были маслянистыми, почти не расплылись. На ней было написано всего три иероглифа, выведенные угловатым, неуверенным почерком, будто человек не привык писать:

Слушай тишину.

Он обернулся, вглядываясь в лица в толпе. Никто не смотрел на него с особым интересом. Все были поглощены созерцанием смерти. Убийца, если это был он, уже ушёл. Но он оставил ещё одну метку. Не для публики. Лично для него. Как квест, как первую нить в лабиринте.

«Слушай тишину».

Что это значило? Тишину после крика? Тишину в сердце трупа? Тишину между строк в официальных отчётах?

Рэн зажал монету-булавку и бумажку в кулаке. Холод металла смешивался с теплом его кожи. Он снова посмотрел на лачугу Гэнзо, на нишу с пеплом, на тело, которое уже начинали облегать мухи.

Осмотр места преступления был кошмаром дежавю. Но в этом кошмаре появилась первая, зыбкая опора. Запах. Шип. Бумажка. Это был не призрак, не бестелесный дух. Это был человек из плоти и крови, который покупал дешёвые благовония на рынке, который умел тихо пробираться по крышам Трясины, который оставлял загадки и, возможно, испытывал его, Рэна. Проверял, увидит ли он следы. Поймёт ли.

И Рэн видел. Он видел не просто убийцу. Он видел ученика. Того, кто копировал стиль, но не имел того же леденящего совершенства. Того, кто добавлял в ритуал свою театральность, свой почерк. Того, кто действовал здесь, внизу, в то время как его учитель (если он был жив) или его источник работал наверху.

Он сунул монету и записку за пазуху, рядом с мешочком Усиро, и зашагал прочь от толпы. У него было два следа: пепел полыни и странная монета. И одно указание: слушать тишину.

Но прежде, чем углубиться в тишину прошлого, ему нужно было услышать голоса настоящего. Те, что знали о торговцах благовониями и странных монетах. И для этого ему нужен был проводник в мир, который был для него, бывшего дворцового следователя, почти чужим – в мир суеверий, знаков и теневой мифологии Трясины.

Он направлялся к «Рыбачьей сети» – таверне, где собирались не только рыбаки, но и сборщики городских слухов, контрабандисты мелкого пошиба и те, кто верил в духов сильнее, чем в власть сёгуна. Туда, где тишина была редким гостем, но где можно было услышать самое важное – правду, завёрнутую в ложь, и ложь, которая была правдивее любых официальных сводок.

По дороге он нащупал в кармане обломок чёрного доспеха. Казалось, он сегодня был холоднее обычного, будто впитывал ледяное спокойствие того, кто оставил пепел в нише и записку в стене. Охота, начавшаяся во дворце, теперь опустилась в грязь. И Рэн понимал, что именно здесь, в этой вонючей, живой плоти города, он найдёт ключ к тому, кто надел маску мёртвой легенды.

А пока что он нёс с собой горький запах полыни – первый, зловещий аромат правды, которая, как он начинал подозревать, могла оказаться гораздо страшнее любой лжи.