Книга 5. Следствие ведут духи. Список первых

Глава 1. Неожиданный эфир

Телефон у меня сегодня ведёт себя, как кошка у чужих: то лежит тихо, то вдруг подпрыгивает и смотрит в одну точку, будто там кто-то прошёл. На кухне тепло, в окне сереет февраль, а на подоконнике стоит маленький букет мимозы – не мой, от соседки снизу. Она каждый год покупает себе мимозу заранее, чтобы «праздник к ней привык». Пахнет пылью, солнцем и чем-то из советских открыток. Я бы и привыкла к этой мирной картинке, если бы не один звук: короткий сигнал сообщения, который в моей квартире всегда появляется не к месту.

Олеся пишет без вступлений, как будто мы с ней уже сидим на лавочке и обе понимаем, что случилось, только ещё не решаемся сказать вслух.

Олеся: Смотри. Срочно. Не смей закрывать сразу.

Я утыкаюсь в экран. Ссылка. Сайт городской, блестящий, с крупными заголовками и рекламой, которая прыгает под пальцем, как живая. Я нажимаю, и у меня внутри поднимается то самое ощущение, которое обычно бывает, когда открываешь чужой ящик на почте и понимаешь: письмо не тебе, но адрес похож.

Заголовок выходит на экран, и я на секунду перестаю слышать чайник.

Девушка, которая разговаривает с духами.

Слово «девушка» меня всегда смешит, потому что в двадцать пять–тридцать оно звучит как скидка на товар: вроде ещё свежая, можно показывать. А «разговаривает с духами» – как ярлык, который лепят на банку, не открывая крышку. Я читаю и ловлю себя на глупой мысли: если бы духи правда выбирали, с кем разговаривать, они бы уж точно не выбрали заголовок.

В статье стоит моя фотография. Та самая, из прошлого дела, где Олеся умудрилась поймать меня без синяков под глазами и без той усталости, которая у меня теперь живёт в плечах, как второй воротник. Под фото подпись мелким шрифтом:

Первые лица города.

Я моргаю. Это словосочетание вроде бы обычное, но оно цепляется за меня, как сухая нитка на рукаве. «Первые» – слово не про людей, а про список. Про очередь. Про то, кого ставят впереди, чтобы потом было легче считать остальных.

Я листаю ниже. Текст гладкий, как пол в новом торговом центре. «Необычная жительница края». «Расследования, которые потрясли местных». «Таинственное письмо Сергея Николаевича». «Третий дом». Меня в этой статье почти нет. Есть персонаж, который должен понравиться и вызвать нужное чувство. И в этом персонаже слишком много удобного: немного мистики, немного смелости, немного деревенской простоты, чтобы город мог похлопать и сказать: «Вот какая у нас самобытная девушка».

Я читаю строчку про письмо и невольно смотрю на ящик стола. Письмо лежит там, где и должно лежать, под тканью, которую я однажды машинально положила сверху, будто бумаге нужен плед. В нём всё ещё есть тот запах старых страниц и чужой уверенности, которая тогда, в Книге 4, вывела меня к «Третьему дому». Это не «таинственное письмо». Это вещь, которая изменила мой быт. И не в красивую сторону.

Олеся звонит сама, как будто почувствовала, что я зависла.

– Ну ты видела? – её голос звучит бодро, но под бодростью лежит виноватое.

– Видела, – говорю я. – Олеся, скажи честно… ты это устроила?

– Я не писала, – быстро отвечает она. – Я только… ну… сказала одной девочке. Журналистке. Она у нас кофе брала и спрашивала, правда ли ты… такая.

– Какая?

– Да никакая, – Олеся нервно смеётся. – Нормальная ты. Просто… интересная.

Интересная – тоже слово из тех, что несут на руках, пока не надоест. Потом ставят в угол.

– Ты дала мой номер? – спрашиваю я, и сама слышу, что уже знаю ответ.

Пауза. Олеся там что-то переставляет, шуршит пакетами, будто пытается занять руки, чтобы ими не закрывать лицо.

– Дала, – говорит она наконец. – Вера, не убивай. Они всё равно нашли бы. Сейчас так… если про тебя написали, тебя уже нашли.

Мне хочется сказать ей всё, что я думаю. Про то, что «нашли» – это не счастье. Про то, что у меня в жизни хватает чужих глаз без телевидения. Но я представляю Олесю: она и правда думала, что делает добро. Она в этом смысле как ребёнок, который принёс домой щенка, а щенок оказался волком. Не со зла. От души.

– Кто «они»? – спрашиваю я.

– Телеканал. Ведущая. Мария Градова. Она такая… – Олеся подбирает слово и выбирает самое опасное. – Уверенная. Она говорит красиво. И она сказала, что хочет тебя на ток-шоу. К восьмому марта. Про женщин, которые… ну… не простые.

Я смотрю на мимозу на подоконнике и думаю: вот тоже символ. Жёлтые шарики, мягкие, а стебли колючие. Всё у нас в жизни так устроено.

– Я не поеду, – говорю я автоматически.

– Подожди, – Олеся сразу становится серьёзнее. – Ты хотя бы послушай. Это же не суд и не допрос. Ты скажешь пару слов, улыбнёшься и уедешь. Ты же умеешь быть… тихой.

Это «тихой» у неё звучит как «незаметной». И я чувствую, как во мне поднимается знакомое: старое желание доказать, что я не просто тихая, что я могу говорить вслух. Оно всегда приходит вместе со страхом. Как двое, которые держатся за руки.

– Мне не нравится, когда меня выставляют, – говорю я.

– А мне не нравится, когда тебя за тебя рассказывают, – отвечает Олеся неожиданно жёстко. – Ты не заметила, что они уже придумали тебе голос? Там всё такое… как будто ты в сказке живёшь.

Я усмехаюсь.

– Сказка у меня обычно заканчивается мытьём подъезда и странными письмами.

– Вот, – Олеся выдыхает. – Поэтому и надо, чтобы ты говорила сама.

Я не успеваю ответить. На экране вспыхивает входящий вызов. Номер городской. Незнакомый. И почему-то у меня сразу внутри срабатывает чувство, будто на лестничной клетке щёлкнул замок. Не мой – чужой. Как будто кто-то вошёл в подъезд и идёт ко мне, только не ногами, а словами.

– Они звонят, – говорю я Олесе.

– Возьми, – просит она. – Возьми и не соглашайся сразу. Просто послушай.

Я сбрасываю Олесю. Нажимаю зелёную кнопку.

– Вера Сергеевна? – женский голос. Гладкий, как новый шарф. Сразу по отчеству. Сразу «официально».

– Да.

– Меня зовут Мария Градова. Я ведущая программы «Город говорит». – Она произносит это так, будто я должна улыбнуться от счастья. – Мы хотим пригласить вас в студию на выпуск к восьмому марта.

У неё в голосе есть улыбка. Но эта улыбка не для меня. Она как вывеска.

– Я не уверена, что… – начинаю я.

– Вера, – она перебивает мягко, без давления, и от этого ещё неприятнее. – Я понимаю. Вы человек не публичный. Именно поэтому мы предлагаем комфортный формат. Без сенсаций. Без провокаций.

Когда мне говорят «без провокаций», я сразу думаю: провокации будут, только аккуратные.

– Это не мой жанр, – говорю я.

– Ваш жанр – помощь людям, – отвечает Мария так, будто знает меня лучше, чем я сама. – А мы просто дадим вам площадку. Чтобы вы сказали о важном.

Вот тут я ловлю её на слове. «О важном» – это всегда удобно ведущему. Потому что «важное» можно повернуть в любую сторону. Я молчу. Мария выдерживает паузу – она умеет.

– Мы уже готовим выпуск, – продолжает она. – У нас будут лауреаты городской премии «Первые лица города». Это сильные истории. Людям нужно вдохновение. И нужен кто-то, кто умеет слышать то, что обычно не слышат.

Она не говорит «духи». Она говорит «то, что не слышат». Это умно. Это делает меня не странной, а полезной.

– Я слышу не всё, – говорю я.

– Достаточно, – отвечает Мария. И это слово ложится как печать.

Я смотрю на стол. На чашку. На мимозу. На ключи от квартиры. На конверт, который вчера принёс почтальон – обычная квитанция. Всё в квартире выглядит так, будто мне предлагается простая вещь: съездить на телевидение. Но внутри у меня идёт совсем другой разговор: про то, как легко стать «первой» в чужом списке.

– Когда? – спрашиваю я, чтобы не отвечать по сути.

– Послезавтра. Вечером. Мы пришлём машину. Вы приедете, вас встретят, грим, чай. Съёмка займёт не больше часа.

Она говорит это так, будто мне дают подарок и заботу. Но я слышу в этом другое: «мы вас заберём». «мы вас привезём». «мы вас оформим». И где-то между строк – «мы вас используем».

– Я подумаю, – говорю я.

– Конечно, – Мария не спорит. – Но я бы не откладывала. У нас плотный график. И… – она чуть замедляет речь, будто делает это доверительно. – Вы уже интересны людям. Лучше, если вы сами будете в этой истории. Не со стороны.

Это звучит не как угроза. Но и не как забота. Скорее как честное предупреждение: если ты не выйдешь, тебя вынесут.

Мы прощаемся. Мария оставляет номер редактора. Я кладу телефон на стол и вдруг замечаю, что на экране всё ещё открыта статья. Я её не закрывала. И там, в середине, где я пролистала, есть один абзац, который раньше не бросился мне в глаза.

В нём перечислены «случаи», которыми я «занималась». И среди них – один, которого я не знаю.

«…а также история с погибшей передовичкой из районной Книги почёта, чьё имя до сих пор всплывает в городских архивах».

Я перечитываю. Погибшая передовичка. Книга почёта. Городские архивы.

У меня в горле становится сухо. Это не мой случай. Я этим не занималась. И если это написано – значит, кто-то уже придумал продолжение. Или кто-то знает то, чего я пока не знаю.

Телефон снова пищит. Теперь сообщение от Олеси.

Олеся: Ну что? Она? Ты согласилась? Скажи, что да. Пожалуйста.

Я не отвечаю сразу. Я смотрю на портрет Сергея Николаевича в комнате. Он висит там, где всегда. Лицо спокойное, взгляд внимательный. Портрет мне уже не страшен, как раньше. Он стал привычным, как старый родственник, который молчит, но всё слышит. И всё равно, когда в квартире появляется что-то новое, я первым делом смотрю на него, будто проверяю: «Ты тоже это видишь?»

Свет от окна падает на портрет, и мне кажется, что уголок рамки чуть сдвинулся. Не сильно. На миллиметр. Но я знаю, где у меня что стоит. Я не люблю, когда вещи перемещаются без моего участия.

Я подхожу ближе. Рамка стоит ровно. Значит, это мои нервы. Или не мои.

Я возвращаюсь на кухню и пишу Олесе коротко:

Я: Пригласила. Я не сказала «да». Но, похоже, поеду.

Олеся отвечает почти сразу:

Олеся: Вот! Ты увидишь, всё будет нормально.

Нормально – слово, которое люди говорят, чтобы не думать.

Я снова смотрю на статью. Теперь читаю уже как следователь, а не как жертва заголовка. И вижу ещё одну деталь: внизу стоит строка «Материал создан в партнёрстве». С партнёром – тем самым телеканалом. Значит, статья – часть подготовки. Меня не просто нашли. Меня готовят.

Я закрываю сайт и открываю сообщения. Тишина. И тут, как будто в ответ на мою мысль, приходит ещё одно уведомление. Номер неизвестный. Без имени. Без фото. Сообщение короткое, без приветствия, как записка на столе:

Не становись первой.

Я перечитываю два раза. Третий. Вроде бы можно подумать, что это чья-то глупая шутка. Но шутки обычно оставляют хоть какой-то хвост: смайлик, подпись, привычное слово. Тут ничего. Сухо, как предупреждение на двери: «Осторожно, высокое напряжение».

Я нажимаю на номер – профиль пустой. Ни статуса, ни имени. Как будто человек появился только ради этой фразы.

Я кладу телефон. Беру его снова. И вдруг понимаю, что пальцы у меня холодные. В квартире тепло, батарея работает, а пальцы холодные. Значит, я испугалась. Не сильно. По-тихому. Так, как я умею.

Я пытаюсь вернуть себе быт: ставлю чашку в мойку, включаю воду, отмываю ложку, которая и так чистая. Вода шумит и успокаивает. Но мысль не смывается.

«Не становись первой» – это ведь не про эфир. Это про роль. Про то, что меня уже где-то поставили впереди. И если это сказали не люди, а… – я не заканчиваю мысль. Потому что как только заканчиваешь, становится слишком реально.

Я открываю ящик и касаюсь письма Сергея Николаевича. Не раскрываю. Просто касаюсь. Это мой способ напомнить себе, что я не сошла с ума. У меня есть вещи, которые можно потрогать. Бумага шуршит под пальцами. Шуршит спокойно.

На столе рядом с мимозой лежит моя связка ключей. И на ней – маленький металлический брелок, который Олеся подарила мне ещё в Новый год: «чтобы не теряла». Я смотрю на него и вдруг замечаю, что он перевёрнут лицевой стороной вниз, хотя я всегда кладу ключи так, чтобы брелок смотрел вверх. Мелочь. Но в моей квартире мелочи редко бывают просто так. Они как намёки, которые сначала раздражают, а потом оказываются уликами.

Я беру ключи. Переворачиваю брелок. На лицевой стороне – обычный рисунок: домик. И подпись мелко: «Дом – там, где тебя ждут».

Я усмехаюсь. Хорошая фраза, тёплая. И тут же понимаю, что в этой книге у меня снова будет проверка: где меня ждут, а где меня зовут.

Телефон звонит ещё раз. Не Мария. Номер редактора. Я не беру. Пусть подождёт. Мне надо услышать не их голос, а свой.

Я набираю Олесю сама.

– Ты это видела? – спрашиваю я вместо приветствия.

– Что? – она сразу настораживается.

– В статье. Там написано про какую-то передовичку и Книгу почёта. Я этим не занималась.

Пауза. Олеся молчит. Это редкость.

– Я… – она тянет слово, как будто пробует его на вкус. – Слушай, а у нас Настасья Петровна вчера говорила… ну так, между делом… что в городе опять какую-то выставку делают. Про трудовую славу. И что имена там старые всплывают. Я не придала значения.

– Настасья Петровна сказала?

– Да. Она ещё так… – Олеся понижает голос, будто боится, что её услышат через телефон. – Она сказала: «Опять первых вывесили». И потом добавила, что это плохо кончается. Я думала, она ворчит, как обычно.

У меня внутри что-то складывается. Не полностью. Но появляется форма, как тень на снегу.

– Ты ей рассказывала про статью? – спрашиваю я.

– Нет, – быстро отвечает Олеся. – Я ей ещё не говорила. Я хотела сначала тебе.

Значит, Настасья Петровна уже «чувствует» что-то, не зная деталей. Или она знает больше, чем говорит.

– Ладно, – говорю я. – Я ей позвоню.

– Ты поедешь? – спрашивает Олеся почти шёпотом.

Я смотрю на мимозу. На окно. На портрет в комнате. На телефон с чужим предупреждением.

– Поеду, – говорю я. – Один раз.

– Вот, – Олеся выдыхает. – Всё будет хорошо.

Я не поправляю её. Пусть у кого-то в этой истории будет вера. Хоть у Олеси. У меня сейчас вера занята другим: не дать себя поставить первой туда, где это выгодно не мне.

Я заканчиваю разговор. И только тогда замечаю, что на экране телефона, поверх уведомлений, всплыло напоминание из календаря, которое я точно не ставила: «Эфир». Без времени. Без места. Просто слово.

Я смотрю на него и понимаю: кто-то уже написал это за меня. И это мне не нравится больше всего.