Книга 5. Следствие ведут духи. Список первых
– Пришли.
– Пришлю. И ещё. Ты там не одна будешь.
– В смысле?
– Олеся к тебе едет, – сказала Настасья Петровна. – Разрешила.
– Как это… поедет? Она же в деревне.
– А что ей в деревне делать, если в городе зашевелилось? – спокойно ответила тётка. – Уже собрала сумку. Пусть едет. Тебе надо, чтобы рядом был человек, который не падает в обморок от слова «платок».
Хотелось возразить – не против Олеси, против того, что жизнь начинает ехать по чужому решению. Но в горле стало сухо, и стало ясно: спорить сейчас не о чем. Рядом нужен свой человек. В городе «свои» редкость.
– Она молодая, – попытался возразить голос. – Ей в город вот так…
– Не переживай, – перебила Настасья Петровна. – Она не потеряется. Она у нас первая по нахальству. В хорошем смысле.
Это прозвучало так, что улыбка всё-таки пришла. На секунду. Потому что тётка Настасья умеет сказать смешное даже тогда, когда на душе не смешно. Это её способ не дать миру расползтись.
Телефон пискнул. Сообщение.
– Пришло? – спросила Настасья Петровна.
– Пришло.
Фото открылось сразу. Чёрно-белое. Женщина у стены. Молодая. Лицо прямое, без улыбки. Глаза смотрят в камеру спокойно. На голове платок, завязанный низко. Не праздничный, не нарядный – повседневный, такой, в каком ходят не для красоты, а чтобы не продуло.
И платок… был тот самый. Узел. Складка. Тяжесть ткани. Всё совпало так, что дыхание перехватило.
На коже прошёл холодок. Не сильный. Просто знак.
Взгляд упал на стол: платок, осколок, ниточка. Всё оказалось в одной линии, будто кто-то аккуратно выстроил.
– Похожа? – спросила Настасья Петровна.
Не хотелось говорить «да» сразу. Потому что «да» меняет жизнь. А «нет» будет ложью.
– Похожа.
– Вот, – сказала тётка. – Значит, это она.
– Она… как тень? – спросилось почти шёпотом. Смешно задавать такие вопросы на городской кухне под лампочкой. Но смешно было не до конца.
– Ты не задавай вопросов так, – буркнула тётка. – Ты просто запоминай. У нас с ней история недоговоренная. И она, видно, решила, что пора договаривать.
Глаза на фото не выглядели страшными. Они выглядели упрямыми. Такими, которые не любят, когда за них решают.
– А как она умерла? – спросилось снова.
– «Сердце», – сухо ответила Настасья Петровна. – Только у нас, если говорят «сердце», это иногда значит «не лезьте». А я больше не хочу «не лезьте». Потому что уже были «не лезьте», и каждый раз потом лезло само.
В коридоре снова щёлкнула полка. На этот раз громче. Как подтверждение.
– Ты чего притихла? – спросила тётка.
– Слушаю.
– Слушай дальше, – сказала она. – В городе аккуратнее. Там всплыло то, что мы считали похороненным.
От этих слов стало тихо внутри. Не пусто. Тихо. Как перед тем, как дверь откроется сама, и ты уже знаешь, что это не сквозняк.
– Что всплыло?
– Потом, – коротко сказала Настасья Петровна. – Не по телефону. Запомни: если к тебе кто-то подойдёт с улыбкой и словами про «первых», не ведись. Там не про первых. Там про список. И этот список не про славу.
Пальцы сами сжались на кружке. Чай давно остыл, но кружка была тёплая от ладоней.
– Хорошо.
– И ещё, – добавила тётка, и голос стал чуть мягче. – Олеся будет к времени, когда автобусы ходят. Дверь ей открой. И не пугайся, если она начнёт командовать. Она так страх прячет.
Хотелось спросить про деревню, про дорогу, про сумку, про то, чем едет. Но сейчас речь была не про дорогу. Речь была о том, что у семьи снова зашевелилось старое. И выбрало город.
– Ты сама не боишься? – спросилось.
Настасья Петровна фыркнула.
– Я в жизни боюсь только одного: что опять промолчу. Всё, Вера. Я на проводе. Если что – звони. Только не плачь в трубку. Я этого не люблю.
– Ладно.
Разговор оборвался. Телефон лег на стол. Фото Пелагеи осталось на экране. Платок. Глаза. Прямая линия губ.
Осколок завернулся обратно в ткань. Ниточка легла туда же. Платок ушёл в небольшой пакет из ящика. Пакет шуршал недовольно, будто тоже не одобрял эти ночные занятия.
В коридоре снова щёлкнуло. Теперь как будто кто-то пальцем стукнул по стеклу в серванте.
Взгляд сам потянулся в сторону комнаты с портретом Сергея Николаевича. Там темно. Но будто оттуда идёт спокойствие. Не чужое. Домашнее.
– Поняла, – тихо сказалось в пустоту. – Список, значит.
На кухне щёлкнул выключатель на чайнике, хотя к нему никто не подходил. Просто короткий щелчок, как точка в конце фразы.
Ночник погас. Кровать приняла тело. Глаза не закрывались сразу, но слова в голове уже не крутились. Остались детали: трещина на стекле, холод возле сцены, ниточка на осколке и старое фото женщины в платке.
И одна фраза тётки Настасьи, которая теперь звучала не голосом, а ощущением:
В городе всплыло то, что мы считали похороненным.
Глава 6. Книга, которую увезли в город
Звонок в дверь прозвучал так, будто в подъезде кто-то решил сыграть на нервах короткую пьесу: «Тук-тук, а дальше живи как хочешь».
Глазок показал Олесю. В шарфе до глаз, с сумкой, которая обычно бывает у людей, собравшихся или в командировку, или в побег. Она стояла не как гостья, а как человек, который пришёл работать. И сразу стало ясно: спокойная городская квартира сейчас будет похоже на штаб. Хоть и без карты на стене.
– Ты чего так быстро? – вырвалось, едва дверь открылась.
– А что тянуть, – сказала Олеся и тут же шагнула внутрь, будто боялась, что её передумают пускать. – Тётя Настасья сказала: собирайся. Я и собралась.
Сумка шлёпнулась на коврик. Снег с её сапог растаял в подъезде, но холод она принесла всё равно – не с улицы. Такой холод приходит с чужими новостями.
Олеся сняла шапку, тряхнула волосами и оглядела прихожую так внимательно, будто искала вешалку для тревоги.
– Нормально ты устроилась, – сказала она и кивнула на аккуратный шкаф. – Город, значит. Всё ровненько, чистенько… – она запнулась, быстро исправилась, – всё аккуратно. А всё равно как-то неуютно. Не по-человечески.
– Это у нас тут так, – сказала я и удивилась, как легко получилось «я». Слово вышло само, потому что оправдываться пришлось именно за свою коробку- квартиру.
Олеся повернулась ко мне и прищурилась.
– Ты не отговаривайся. Лучше рассказывай. Про свет, про тень, про приз.
Вот это «про приз» прозвучало так, будто речь о разбитом блюдце, а не о вечерней церемонии. И стало чуть легче: когда Олеся так говорит, значит, она уже внутри истории. А там, где внутри, там меньше страшно.
На кухне она устроилась сразу: поставила чайник, достала из сумки какие-то деревенские пакеты, будто привезла с собой не только вещи, но и привычку жить «с запасом».
– Тётя Настасья сказала, ты не спала, – произнесла она, не поднимая глаз. – Скажи честно, сильно трусила?
– Не сильно, – ответила. – Так… неприятно.
– Угу, – кивнула Олеся. – «Неприятно» – это у тебя, когда уже страшно, но взрослость мешает признаться.
Она не язвила. У неё это было заботой: поддеть – значит, убедиться, что человек живой.
На стол лег пакет с осколком. Вчера он был спрятан, сегодня уже требовал, чтобы на него смотрели. Олеся заметила движение и сразу насторожилась.
– Это оно? – тихо спросила.
Пакет раскрылся. Платок развернулся. Осколок блеснул в свете лампы, как маленькая беда. Ниточка лежала рядом – светлая, почти невидимая.
Олеся потянулась пальцем, но остановилась на полпути.
– Режет?
– Может, – сказала я. – Лучше не трогай.
– Слушаюсь, – фыркнула она. – Смотри-ка, город тебя уже научил осторожности.
Она наклонилась ближе, прищурилась, будто в глазу у неё спряталась лупа.
– Нитка, – сказала наконец. – И грязь была, да?
– Была. Не такая, как в зале.
– Конечно не такая, – уверенно сказала Олеся. – Там всё полируют, как зубы перед свиданием. А это… – она не договорила и вдруг подняла глаза. – Ты понимаешь, что это уже не «ой, привиделось»?
Понимание было. Только оно не радовало.
– Потому и позвонила тётя Настасья, – сказала я и кивнула на телефон. – Она… помнит.
Олеся глянула на экран, будто могла там увидеть, кто именно что помнит.
– Давай её на видео, – сказала она. – Раз уж город, так пусть будет «современно». А то тётя Настасья по телефону любит загадками. И потом скажет: «Я же говорила». А что говорила – не докажешь.
– Она сейчас может не взять, – попыталась возразить осторожность.
– Возьмёт, – отрезала Олеся и уже нажала вызов.
Гудки шли недолго. На экране появилась Настасья Петровна. С платком на голове, как всегда. Лицо близко, будто она сама к телефону наклонилась и проверяет, кто там в городе живёт и не зазнался ли.
– О, – сказала она без приветствия. – Приехала?
– Приехала, – ответила Олеся и улыбнулась так, что даже экран потеплел. – Тётя Настасья, мы тут. Вера тут. Осколок тут. Нитка тут. А книга где?
Настасья Петровна посмотрела строго. Потом вздохнула.
– Книга, – повторила она. – Вот ты, Олеся, как была прямая, так и осталась. Вопросом в лоб.
– А иначе не понимаю, – спокойно сказала Олеся. – В лоб лучше доходит.
– Доходит, – буркнула Настасья Петровна. – Только не всегда туда, куда надо.
Она перевела взгляд на меня. В этот момент захотелось не смотреть в экран. Но взгляд сам держался.
– Вера, – сказала тётя Настасья. – Покажи.
Пакет с осколком поднялся к камере. Свет на стекле дрогнул, и осколок снова выглядел не маленьким, а важным. Ниточка чуть приподнялась от воздуха – как живая.
Настасья Петровна прищурилась.
– Похоже, – сказала она. – Очень похоже.
– На что? – спросила Олеся.
– На то, что было тогда, – ответила Настасья Петровна и не уточнила. Она умела не уточнять так, что уточнять становилось страшно.
Олеся подалась ближе к камере.
– Тётя, давай без «тогда». Конкретно. Книга какая?
Настасья Петровна тяжело вздохнула, будто достала из груди мешок и поставила его рядом.
– У нас в семье была Книга почёта, – сказала она. – Не городская, не официальная. Домашняя. Толстая, в кожаном переплёте. Туда записывали не награды, а людей. Кто родился, кто ушёл в город, кто вернулся, кто… – она замолчала и пошевелила губами, словно слово не хотело выходить. – Кто пропал.
Слово «пропал» повисло в кухне, как дым. В городе его слышишь редко. В деревне чаще. В деревне люди исчезают проще – как будто дорога уносит. А в городе обычно «уехал», «не отвечает», «переехал». Город любит делать вид, что никто не пропадает.
– И эту книгу увезли? – спросила Олеся, не давая паузе стать слишком тяжёлой.
Настасья Петровна кивнула.
– Увезли. На выставку. Тогда такое было модно: фольклор, традиции, семейные реликвии. Приезжали из города, улыбались, как будто добрые, – она сморщилась. – Под бумажку. Всё по закону.
– Под какую бумажку? – быстро спросила Олеся.
Настасья Петровна подняла палец, будто предупреждала: не перебивать, сейчас важное.
– Временная выдача, – сказала она. – Так называлось. «На экспонирование». В городе. В учреждение.
Слово «учреждение» прозвучало у неё как «капкан». И это было похоже на правду.
– Какое учреждение? – спросила я. Вопрос вышел тихо, но тётка услышала сразу.
Она посмотрела в сторону, будто рядом у неё лежит что-то, что не хочется показывать в камеру.
– Дом культуры… нет, не дом, – поправилась она. – Тогда это называлось иначе. Там ещё табличка была: «краеведческий». В городе.
– Музей? – уточнила Олеся.
– Музей, – кивнула Настасья Петровна. – Или при музее. Они там любят «при». Чтобы ответственность тоже была «при».
Олеся хмыкнула. У неё юмор всегда шёл рядом с злостью.
– И не вернули? – спросила она.
– Не вернули, – ответила Настасья Петровна. – Сначала говорили: «подождите, ещё неделя». Потом: «у нас переезд». Потом: «у нас ремонт». Потом: «а вы уверены, что отдавали?» – она стиснула губы. – А потом Пелагея умерла. И стало не до книги. И в доме… – тётка замолчала, – решили, что так, наверное, надо. Что не стоит трогать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Приобретайте полный текст книги у нашего партнера: