– Когда пойдём на кладбище? – спросил он вдруг Сергея.
– Какое кладбище? – не понял тот, переводя удивлённый взгляд с отца на мать и обратно.
– Чего мелешь, старый дурак! – рассердилась мать. – Какое кладбище? Совсем с ума спятил. Убери бутылку.
Отец молча навинтил на горлышко колпачок и поставил водку в сервант.
– Так-то будет лучше, – ворчливо заметила мать. – Совсем сладу не стало со старым. Как выпьет чуток, так начинает нести околесицу. Погоди, находитесь…
х х х
Домой Сергей вернулся перед обедом. Дорога опять была прекрасная, и доехал он без приключений.
– Как мать? – встретила его Лида.
Сергей недоумённо пожал плечами.
– Нормально. Не пойму, чего отец вдруг засуетился.
– Она дома или в больнице?
– Дома. Она в больнице всего два дня пролежала.
– Так мало? – удивилась Лида. – Что у неё было?
– Не говорит. Но сидит на диете. При мне ничего не ела.
– Может, рак?
– Чего? У неё кроме сердца никогда ничего не болело. Не может рак образоваться ни с того ни сего. Я понимаю, если бы ей делали операцию и обнаружили рак.
– Но выглядит она как?
– Как всегда. Только немного бледная.
– Ничего не понимаю.
– Я, думаешь, понимаю? Что-то у них произошло. Но что? Не пойму. Темнят. Скрывают.
– Это их дело. Главное, жива-здорова.
– Верно, согласился Сергей.
х х х
Письмо пришло через неделю. От отца. Было оно короткое, и перевернуло всё с ног на голову.
“ Мать умерла двадцать седьмого декабря. Отец”
Слово декабря было дважды подчёркнуто жирной линией.
Весна
Весна. Сессия.
А вечер так хорош. Так хорош… В голову лезет всё, что угодно, только не эти проклятые конспекты…
Она стояла недалеко от “Миража” (любимая студенческая кафешка), возле ларьков, задумчиво рассматривая их красочные витрины.
– Привет! – окликнул он её.
– Привет, – эхом отозвалась она, вопросительно приподнимая брови.
Он замялся, не зная, что делать: продолжить разговор, коли уж начал, или идти своим путём.
Её стройные ножки, едва прикрытые коротенькой юбочкой, склоняли к первому варианту, но знакомство их – увы – было шапочное. Она училась на другом факультете, да ещё на пару курсов младше. Их познакомил Гошка Комков в прошлом году на каком-то вечере (8 Марта, кажется); с тех пор он видел её лишь несколько раз и то мельком. Гошка на том вечере держался с ней как человек, получивший всё, что хотел.
Ну о чём ему говорить с ней?
Но вечер так хорош…
– Ждёшь кого?
– Нет. Так. Болтаюсь. Зубрить неохота.
– Мне тоже,– обрадовался он. – Ничего в голову не лезет. Пойдём в кафешку? Там, наверное, прохладно.
– Пойдём.
В кафешке и вправду было прохладно. И народу немного.
– Кофе или чего покрепче? – солидно обратился он к ней, когда к ним подошла официантка. – На пару коктейлей я наскребу.
Она отрицательно помотала головой.
– Только кофе и, желательно, без сахара.
– Два кофе,– сделал он заказ. – Без сахара. И пару пирожных.
– Мне не надо,– виновато улыбнулась она. – У меня аллергия на сладости. И, вообще, на всё вкусное. Как назло.
– Тогда только кофе.
Кофе был на редкость невкусный. Просто отвратительный. И разговор как-то не клеился. Дёрнула нелёгкая окликнуть её. Шёл бы себе мимо.
А красивая она. Он только сейчас разглядел её как следует. Но глаза печальные. О чём она, интересно, думает?..
Наконец, кофе был выпит, все немудрёные новости рассказаны, и оставаться в кафешке не имело смысла. Он расплатился, и они вышли на улицу.